Алексей МАСТЕПАНОВ
Главный научный сотрудник Аналитического центра энергетической политики
и безопасности ИПНГ РАН, д.э.н.,
профессор РГУ нефти и газа
им. И. М. Губкина, академик РАЕН
E-mail: amastepanov@mail.ru

Андрей СУМИН
Ведущий научный сотрудник Аналитического центра энергетической политики
и безопасности ИПНГ РАН, к.ю.н.
E-mail: 02.slot.cancans@icloud.com

Борис ЧИГАРЕВ
Старший научный сотрудник Аналитического центра энергетической политики
и безопасности ИПНГ РАН, к.ф.-м.н.
E-mail: bchigarev@ipng.ru

Энергетическая безопасность Индии: предпосылки формирования и концепция

Способность обеспечить энергетическую безопасность национальной экономики является на текущем этапе исторического развития ни много ни мало залогом успешного функционирования и даже выживания современного государства. Соответственно, в складывающихся в настоящий момент новых геополитических и геоэкономических реалиях энергетика становится одним из ключевых факторов внешней политики любой страны. Индия — государство с почти полуторамиллиардным населением, третий в мире потребитель энергии — являет тому яркий пример.
Господствующая в настоящее время концепция энергетической безопасности Индии сформировалась на рубеже ХХ–ХХI веков. Окончание холодной войны привело к формированию однополярного мира, следствием которого стала глобализация. Переформатирование геополитических реалий означало новые возможности, но одновременно и новые вызовы для национальных экономик. Появление новых технологий (таких как цифровизация) и совершенствование уже существовавших (возобновляемая энергетика) запустили процесс трансформации мировой энергетики. Процесс глобализации привел к формированию новых точек экономического роста, одной из которых стала Индия. С 1991 года индийская экономика росла в среднем на 7–8 %, при этом к 2024-му удельный вес сельскохозяйственного сектора в ВВП упал с 42 до 17 %, а сектора услуг, напротив, подскочил до 53 % [1, с. 8]. Рост производства и товарообмена, модернизация инфраструктуры и повышение благосостояния населения спровоцировали в Индии скачок спроса на энергию [2, с. 6]. По расчетам индийских экспертов, экономический рост в стране на период до 2047 года составит в среднем 7,4 % в год. При этом ожидаемый годовой прирост энергопотребления колеблется в пределах от 15,6 % в 2012 году до прогнозируемых 20,6 % в 2030-м [3, с. 219]. По обнародованному в 2021 году прогнозу МЭА, потребление электроэнергии в Индии возрастет с 1500 ТВт•ч в 2020-м до 5500 ТВт•ч в 2040 году [4, с. 3].
Реагируя на меняющиеся геополитические условия, Индия провозгласила внешнеполитическую концепцию «стратегической автономии», которая подразумевает способность действовать на мировой арене без оглядки на другие страны. Применительно к экономическому развитию стратегическая автономия отдает приоритет опоре на внутренний потенциал при одновременном развитии сотрудничества с зарубежными государствами и международными организациями, что должно способствовать превращению национальной экономики в одну из ведущих в мире. Стоит отметить, что фактически курс на стратегическую автономию был выбран еще раньше, а именно после обретения независимости Индией в 1947 году, вскоре после которого страна стала одним из ведущих участников Движения неприсоединения [3, с. 218].

Стратегическая автономия традиционно видится индийскому руководству как основополагающее условие вхождения страны в число ведущих держав мира в будущем [3, с. 217]. Концепция стратегической автономии включает и создание мощного современного энергетического сектора. В свою очередь развитие национального ТЭК является составной частью общегосударственной программы Viksit Bharat 2047 («Индустриально развитая Индия в 2047 году») по осуществлению широкомасштабных преобразований с конечной целью превратить Индию в одну из самых развитых стран мира к 2047 году — столетней годовщине обретения независимости. Программа Viksit Bharat 2047 предполагает создание высокоразвитой, самодостаточной, устойчивой, инклюзивной и основанной на технологическом суверенитете экономики с объемом ВВП в 23–35 трлн долл. Условиями вхождения в число индустриально развитых экономик в Программе названы цифровизация, реформа систем государственного управления и образования на основе демократических начал, стимулирование вовлечения женщин в социально-экономические процессы, «умная» урбанизация, создание благоприятных и устойчивых условий жизни для растущего населения страны и декарбонизация экономики в рамках энергетического перехода.
Энергетический переход в условиях современной Индии понимается как форсированное развитие возобновляемой энергетики (солнечной, ветровой и с использованием «зеленого» водорода), расширение и модернизация передающих и распределительных сетей, а также создание новых технологических решений по накоплению и хранению излишков производимой электроэнергии [5]. С другой стороны, в стране существует широкий консенсус относительно необходимости дальнейшего использования углеводородных энергоносителей. Именно использование каменного угля, нефти и природного газа способно обеспечить рост производства электроэнергии, столь необходимой энергодефицитной индийской экономике. Некоторые отрасли реального сектора экономики (такие как металлургическая, химическая, производство стройматериалов и транспорт) даже на современном этапе не в состоянии обойтись без ископаемых энергоносителей [1, с. 17]. Индия является третьим в мире производителем стали; сталелитейная отрасль — становой хребет индийской тяжелой промышленности. Спрос на сталь обеспечивает в том числе и внутренний рынок: строительная отрасль, машино- и автомобилестроение [6, с. 1], а также реализация инфраструктурных проектов. При этом затраты на энергию составляют в сталелитейном секторе Индии от 20 до 40 % себестоимости продукции [7, с. 6, 116]. К 2030 году планируется довести выплавку стали до 300 млн тонн в год, при этом Индия импортирует до 90 % необходимого для выплавки стали коксующегося угля. Технологически возможными альтернативами импортному коксующемуся углю при выплавке стали являются природный газ и водород. Но переход с угля на природный газ не снижает зависимость от импорта. Что касается водорода, то индийские эксперты указывают на существенный потенциал их страны для развертывания производства и экспорта «зеленого» водорода. Одновременно отмечается, что издержки на строительство производственных и экспортных мощностей, а также само производство в индийских условиях могут оказаться непомерно высокими [17].

В силу указанных соображений Нью-Дели делает ставку как на расширение использования ископаемых углеводородов, так и на рост использования ВИЭ. В 2020–2022 годах индийское правительство объявило о целом ряде крупных инвестиционных инициатив. В частности, был анонсирован план вложить около 50 млрд долл. в добычу и использование каменного угля1. По замыслу властей, совокупная мощность угольной генерации к 2030 году должна составить 26,9 ГВт [9, с. 9]. Внимание к поддержке угольной отрасли неслучайно: на сегодняшний день Индия является вторым в мире крупнейшим потребителем каменного угля [2, с. 46], угольная генерация обеспечивает около 70 % производства электроэнергии в стране. Кроме того, на угледобычу приходится прямо или косвенно около 20 млн рабочих мест [4, с. 4]2. Далее Министерство нефти и природного газа обнародовало программу строительства инфраструктуры по поставке и использованию природного газа. Предприятия государственного и частного сектора интенсифицировали деятельность по разведке и добыче природного газа на национальной территории [3]. Наконец, необходимо отметить немаловажную фискальную роль углеводородных энергоносителей. Так, акцизы на использование каменного угля, нефти и природного газа ежегодно формируют в среднем 18,8 % доходной части государственного бюджета страны и 8,3 % бюджета индийских штатов [1, с. 11].
Отдельное место в рамках усилий правительства по модернизации ТЭК принадлежит атомной энергетике. По данным индийского Агентства по атомной энергетике, в 2023 году в стране строились АЭС совокупной мощностью 8,7 ГВт, а также было согласовано создание дополнительных 7 ГВт [9, с. 9]. В начале 2026 года было заявлено о правительственном плане по созданию к 2047 году атомной генерации совокупной мощностью 100 ГВт. Для достижения указанного показателя планируется внести изменения в законодательство с целью дать возможность частным инвесторам работать в индийской атомной отрасли, а также продлить как минимум до 2035 года режим освобождения от таможенных пошлин импорта соответствующего оборудования [11]. Характеризуя атомную генерацию как «чистую» и способную тем самым облегчить энергетический переход, индийские эксперты указывают на длительность и дороговизну строительства АЭС [11]. Увеличение атомной генерации усилит и потребность в ядерном топливе для АЭС, сырье для которого придется закупать за рубежом, породив тем самым еще одну зависимость.
Как видно из сказанного, залогом успешного социально-экономического развития Индии является расширение и модернизация ТЭК, что в свою очередь предполагает увеличение импорта энергоносителей и критического сырья на длительную перспективу. Именно поэтому характерной приметой внешней политики Индии в настоящий момент является смещение фокуса с геополитических вопросов в сферу геоэкономики [3, с. 217]. Концепция «стратегической автономии» нацелена не в последнюю очередь на укрепление энергетической безопасности, на создание благоприятных условий для импорта углеводородов и на приобретение зарубежных энергетических технологий у возможно более широкого круга поставщиков [12, с. 9].
Под энергетической безопасностью индийские эксперты понимают надежное и бесперебойное снабжение национальной экономики энергией по доступным ценам. При этом энергетическая безопасность рассматривается как неотъемлемая часть национальной безопасности [3, с. 216]. В последние годы Индия ощущает, что ее энергетическая безопасность подвергается целому ряду угроз — как военных, так и гибридных. Такими угрозами являются затянувшийся российско-украинский конфликт, застарелый конфликт на Ближнем Востоке, вспыхнувшая недавно война в Персидском заливе, растущая конкуренция за природные ресурсы, пиратство на морях и терроризм, бьющие по и без того хрупким цепочкам поставок. Соответственно, высшее политическое руководство и ведущие предпринимательские круги вынуждены то и дело адаптировать методы обеспечения национальной энергетической безопасности к постоянно меняющимся геополитическим условиям.
К настоящему моменту в Индии в целом сложился консенсус в отношении того, как на обозримую перспективу обеспечивать и укреплять энергетическую безопасность страны в условиях глобальной нестабильности [10]. Индийское руководство осуществляет двуединую стратегию, сочетающую в себе, с одной стороны, диверсификацию поставщиков энергетических ресурсов и укрепление цепочек поставок углеводородов из-за рубежа, а также расширение сети торговых партнеров из числа государств, являющихся ведущими экспортерами технологий и оборудования в сфере энергетики [3, с. 216]. С другой стороны, Индия прилагает усилия по использованию внутреннего потенциала в сфере производства энергии, причем особое внимание уделяется развитию возобновляемой энергетики [10]. Указанная двуединая стратегия обеспечения энергетической безопасности реализуется на практике следующим образом.

Импорт углеводородов из-за рубежа

В энергетическом балансе Индии преобладают ископаемые углеводороды. В 2023–2024 годах структура предложения первичной энергии выглядела следующим образом: каменный уголь (59,9 %), нефть (28,1 %), природный газ (7,15 %), ВИЭ (2,22 %), ядерная энергетика (1,37 %), гидроэнергетика (1,26 %) [13].
Являясь хронически энергодефицитной страной, Индия импортирует 80 % необходимых ее экономике энергоносителей. В 2024/2025 финансовом году импорт покрывал 85 % потребностей в сырой нефти и свыше 50 % — в природном газе. При этом в указанный период от 35 до 40 % сырой нефти приходилось на поставки из России, еще около 45 % сырой нефти закупалось в Западной Азии. Являясь одним из крупнейшим мировых потребителей энергоносителей, Индия занимает также четвертое место в мире по импорту СПГ. Высокая зависимость от импорта сырой нефти, природного газа и каменного угля делает страну крайне зависимой от военно-политической ситуации в регионах добычи и транспортировки энергоносителей, а также от колебаний цен на мировых энергетических рынках [3, с. 217].
Ключом к обеспечению энергетической безопасности любого государства в современных условиях является диверсификация источников поставок энергоносителей. Индия разделяет данный подход: в последние годы страна последовательно расширяла перечень регионов — поставщиков углеводородов. Поворотным моментом здесь следует считать начало вооруженного конфликта на Украине, побудившее правительство Индии взглянуть на развитие национальной энергетики с несколько иной перспективы, отличной от господствовавшей дотоле. По словам высокопоставленного индийского чиновника, в современных условиях «проблемы одной-единственной страны способны дестабилизировать весь мир» [10]. Конфликты на Украине и в других горячих точках планеты убедили руководство Индии в необходимости расширить географию импорта нефти и природного газа, а также увеличить использование внутренних энергетических ресурсов.
В настоящее время энергоносители поступают из Западной, Южной и Центральной Азии, из Африки и России [3, с. 218]. При этом энергетическое сотрудничество Индии с каждым из перечисленных регионов имеет свою специфику.
Индия и Западная Азия
Поставки из региона Западной Азии (к которому относятся Саудовская Аравия, ОАЭ, Катар и Ирак) покрывают почти 40 % потребностей Индии в сырой нефти. Перечисленные страны — экспортеры нефти являются членами ОПЕК. Нефть поступает в индийский порт Чабахар, специализирующийся именно на перевалке нефти из Западной Азии [там же].

Индия и Центральная Азия

В последнее десятилетие геоэкономические интересы Нью-Дели все сильнее фокусируются на Центрально-Азиатском регионе; в индийской научной и политической терминологии по отношению к Киргизстану, Узбекистану, Казахстану, Таджикистану и Туркменистану даже стало употребляться специальное понятие «Пять Станов». Индию изначально привлекали богатые месторождения полезных ископаемых (особенно природного газа) Центральной Азии, которая к тому же находится относительно близко географически. В настоящий момент стратегическая ценность Центрально-Азиатского региона для Индии даже возрастает на фоне конфликта на Ближнем Востоке и его возможных последствий [3, с. 218]. О повышенном интересе к энергетическому сотрудничеству с ЦАР свидетельствует ряд соответствующих инициатив. В частности, с подачи индийского руководства была сформулирована Политика сопряжения с Центральной Азией (Connect Central Asia Policy). В Ашхабаде было открыто региональное представительство индийского нефтегазового концерна ONGC Videsh. Кроме того, Индия инициировала инициативу CASAREM, предусматривающую объединение энергетических рынков государств Центральной и Южной Азии в единый межрегиональный энергетический рынок. Наконец, членство в Шанхайской организации сотрудничества рассматривается Нью-Дели в числе прочего как удобная площадка для взаимодействия с центральноазиатскими странами по широкому кругу вопросов, включая область энергетики [3, с. 218; 14, с. 2].

Индия и Россия

Индию с момента обретения ею независимости и Россию (как и в свое время СССР) традиционно связывает многоплановое стратегическое партнерство. В последние годы энергетическое сотрудничество между обеими странами практически выдвинулось на первый план. В 2020–2022 годах индийские компании объявили о намерении увеличить свое присутствие в российских нефтегазовых проектах «Сахалин-1» и «Сахалин-2» [10]. В 2024/2025 финансовом году от 35 до 40 % индийских закупок сырой нефти приходилось на российскую нефть [3, с. 218]. Москва также прилагает существенные усилия для расширения экономического сотрудничества с Нью-Дели. В декабре 2025 года президент России В. В. Путин совершил государственный визит в Индию, был подписан ряд документов в сфере внешней торговли. Согласно данным, которые в марте 2025 года обнародовал индийский посол в РФ В. Кумар, в 2024-м объем двусторонней торговли превысил 66 млрд долл., Россия вошла в четверку крупнейших торговых партнеров Индии (после США, Китая и ОАЭ). В структуре российского экспорта в Индию преобладают энергоносители, минеральное топливо, продукция химической промышленности, драгоценные камни и металлы. В Россию Индия поставляет химическую, фармацевтическую и сельскохозяйственную продукцию, машины, оборудование и электронику. Индия, по данным министра нефти и газа Хардипа Сингха Пури, на май 2025 года инвестировала около 16 млрд долл. в энергетические активы на территории России. В свою очередь, Россия вложила в индийские активы порядка 13 млрд долл. Инвестиции из РФ сосредоточены в аэрокосмической, оборонной, нефтегазовой и химической промышленности [15]. В качестве реакции на американские штрафные санкции по отношению к индийскому экспорту (повышенные таможенные пошлины в размере 50 %) за энергетическое сотрудничество с Россией правительство РФ расширило доступ на российский рынок для индийской фармацевтической и сельскохозяйственной продукции [3, с. 218].
После начала СВО и ввода западных санкций в отношении российского экспорта энергоносителей Индия стала закупать российские нефть и СПГ, предназначавшиеся прежде для европейского рынка. Игнорируя требования стран Запада присоединиться к санкционной блокаде, Нью-Дели умело воспользовался падением цен на российские энергоносители вследствие сложностей с их сбытом на мировом рынке, тем самым сэкономив минимум 13 млрд долл. США. Развивая сотрудничество с Россией, Индия надеется извлечь выгоду и из ведущей роли РФ в Евразийском экономическом союзе, а также получить доступ к разработке нефтегазовых месторождений в российском секторе Арктики [14, с. 3]. Индийские эксперты рассматривают сотрудничество с Россией в сфере энергетики в качестве фактора укрепления энергетической безопасности своей страны [там же].

Индия и страны-соседи

Индия традиционно придает особое значение сотрудничеству со странами-соседями. Данный подход находит свое отражение и в сфере энергетики. По инициативе Нью-Дели в кооперации с соседними государствами реализовано в общей сложности 22 проекта в области возобновляемой энергетики. В качестве примера достаточно назвать трубопровод имени индийско-бангладешской дружбы (India-Bangladesh Friendship Pipeline, IBFP) и многофункциональный экономический коридор Бангладеш — Бутан — Индия — Непал. В 2022 финансовом году индийское правительство профинансировало проект строительства генерирующей инфраструктуры в Бутане, обязавшись также закупить 1500 МВт производимой там электроэнергии. Кроме того, Индия оказывает технологическое содействие строительству ГЭС в Непале, реализация указанного проекта к 2030 году подразумевает импорт в Индию 10 тыс. МВт электроэнергии [3, с. 218].

Индия и Африка

Крупнейшая индийская государственная нефтегазовая корпорация ONGC Videsh Ltd. реализует в общей сложности 38 проектов за рубежом, в том числе на африканском континенте. В сотрудничестве с частными компаниями корпорация ведет проектно-изыскательские работы в Нигерии, Мозамбике и Судане [там же].

Развитие возобновляемой энергетики

Вторым направлением обеспечения национальной энергетической безопасности руководство Индии видит развитие возобновляемой энергетики [16, с. 4]. Зеленый энергетический сектор призван дать импульс технологическому развитию и создать новую прослойку исследовательских и квалифицированных инженерно-технических кадров. Кроме того, строительство генерирующих мощностей на базе внутренних возобновляемых ресурсов должно способствовать снижению расходов на импорт углеводородных энергоносителей [1, с. 8], уменьшить выбросы парниковых газов в атмосферу и в целом смягчить нагрузку на окружающую природную среду [3, с. 219]. Развитие возобновляемой энергетики становится для политических и предпринимательских кругов страны все более привлекательным и по мере снижения себестоимости зеленой электроэнергии за счет масштабирования генерации, а также увеличивающейся доступности технологий и оборудования. Перечисленные факторы ведут к снижению тарифов для потребителей, что в свою очередь стимулирует спрос на электричество. В 2025 году потребление электроэнергии в стране повысилось на 33 % по сравнению с 2021-м [16, с. 9]. За период с 2010-го по март 2022 года совокупная мощность объектов зеленой энергетики Индии возросла с примерно 12 до 110 ГВт, то есть почти вдесятеро [17, с. 1, 8].
В рамках стимулирования зеленой энергетики правительство Индии запустило несколько соответствующих отраслевых инициатив. К ним относятся Национальный проект в области «зеленого» водорода (National Green Hydrogen Mission, NGHM)3, Национальный проект в области солнечной энергии (National Solar Mission, NSM)4 [2, с. 26], Программа по использованию солнечной энергии в сельском хозяйстве (PM KUSUM Scheme)5 и Программа по использованию солнечной энергии в жилищно-коммунальном секторе (PM Surya Ghar Muft Bijli Yojana)6 [3, с. 219]. По инициативе Министерства новой и возобновляемой энергетики идет разработка государственной программы производства солнечных панелей нового поколения и промышленных накопительных аккумуляторов повышенной емкости. Программа нацелена также на привлечение в Индию компаний — разработчиков наиболее передовых технологий с перспективой локализации производства в стране. В одном лишь 2021/2022 финансовом году правительство выделило 14,5 млрд долл. на развитие зеленой энергетики. Индийские частные финансово-промышленные конгломераты Reliance и Adani Group ассигновали суммы, эквивалентные 74,6 и 60 млрд долл. соответственно, на строительство генерирующих мощностей и НИОКР в области зеленой энергетики [10]. Не довольствуясь национальными рамками, Нью-Дели принимает участие и в масштабных энергетических проектах с международным участием, таких как Международный солнечный альянс (International Solar Alliance) и Глобальный альянс по биотопливу (Global Biofuel Alliance) [3, с. 216].
В 2024 году в Индии вступила в силу разработанная правительственными экспертами программа стимулирования строительства морских ветропарков — VGF (сокр. от англ. viability gap funding — дотирование до уровня экономической жизнеспособности). Суть программы заключается в выделении безвозмездных дотаций на строительство морских ветропарков и сопутствующей инфраструктуры по запитыванию производимой таким образом электроэнергии в национальную распределительную сеть. Дотации выделяются с целью смягчить разницу между расходами на строительство ветропарков и ожидаемой доходностью от реализации электроэнергии, а также сократить сроки окупаемости затрат и выхода проектов в фазу прибыльности. Необходимо отметить, что программа VGF рассчитана исключительно на офшорную ветроэнергетику. Причин такой приоритетности две. Во-первых, географические и природно-климатические условия Индостана с его протяженной береговой линией особенно благоприятствуют развитию офшорной ветроэнергетики. Во-вторых, в силу дефицита земельных площадей и перенаселенности территории страны индийские власти намеренно делают акцент на развитии ветроэнергетики именно в прибрежных водах. В указанном 2024 году правительство ассигновало около 890 млн долл. на сооружение двух пилотных проектов — ветропарков мощностью 500 МВт каждый и сопутствующей инфраструктуры у побережья штатов Гуджарат и Тамилнаду. По замыслу разработчиков данной программы, финансовая поддержка со стороны государства должна гарантировать прибыльность проектов офшорной ветроэнергетики для всех потенциальных участников и привлечь на индийский рынок располагающие соответствующими технологиями и компетенциями компании из Северной Америки, Европы и Китая [18].
Перечисленные программы нацелены на стимулирование социально-экономического развития, развитие национальной технологической базы, электрификацию удаленных территорий за счет создания на местах региональных децентрализованных генерирующих и передающих мощностей, обеспечение благоприятных условий для экологически устойчивого роста в народном хозяйстве. Программы разрабатываются на длительную перспективу, что дает индийским экспертам основание подчеркивать благотворное влияние энергетической безопасности и на социальную трансформацию общества [3, с. 219]. Согласно оценкам, энергетический переход в стране — один из самых успешных в мире: за короткий промежуток времени она заняла пятое место в мире по совокупному объему мощностей солнечной генерации и четвертое — в сфере ветроэнергетики [2, с. 6]. Индия по состоянию на сегодняшний день является одним из немногих государств, способных достичь взятых на себя обязательств в рамках Парижского соглашения по климату [17, с. 7].
Такой оптимизм подвергается критике скептиков. Оппоненты указывают, что для выполнения взятых на себя климатических обязательств к 2030 году Нью-Дели требуется инвестировать в возобновляемую энергетику 230 млрд долл. Судя по текущей динамике, страна не сумеет достичь указанного показателя. Помимо недостаточного темпа освоения ВИЭ, Индия не торопится отказываться от использования ископаемых углеводородов. Несмотря на бурное развитие возобновляемой энергетики, удельный вес ВИЭ в индийской электрогенерации остается в целом незначительным. В 2021 году он составил чуть более 10 %, в то время как на ископаемые энергоносители приходилось свыше 70 % [2, с. 6]. Приверженцы традиционных энергоносителей ратуют за увеличение их удельного веса в национальном энергобалансе и предостерегают от излишнего увлечения зеленой энергетикой. Аргументы у них те же, что у единомышленников в других странах: нестабильность генерации на ВИЭ вследствие непредсказуемости природных стихий.
Отдельно подвергается сомнению аргумент апологетов возобновляемой энергетики сохранять получаемую на пике генерации электроэнергию в промышленных аккумуляторах-накопителях. Критики указывают, что эксплуатация такого рода аккумуляторов лишь увеличивает общую стоимость зеленой электроэнергии. В качестве отдельного весомого аргумента в пользу углеводородных энергоносителей приводят их более существенную капиталоотдачу: производство, реализация и потребление углеводородного сырья и его производных создают куда больше рабочих мест для населения и генерируют значительно больше доходов для государства, нежели аналогичные ВИЭ [10].
С недавних пор в Индии заговорили о новом феномене в развитии мировой энергетики: дискуссии о защите климата стали вдруг приобретать геополитическое измерение. По мнению индийских экспертов, указанный феномен возник с подачи западных стран, которые под эгидой борьбы с климатическими изменениями пытаются извлечь для себя разного рода преимущества за счет остального мира [1, с. 6]. Нью-Дели отвергает такого рода подход; взамен индийская энергетическая дипломатия продвигает принцип «Одна Земля, одна семья, одно будущее» (Vasudhaiv Kutumbakam) [1, с. 7].

Вызовы индийской концепции энергетической безопасности

В настоящий момент индийская концепция энергетической безопасности подвергается испытанию из-за роста глобальной нестабильности. Эти угрозы носят многоплановый характер, но объединяет их тот факт, что все они затрагивают регионы, которые уже являются поставщиками энергоносителей в Индию или рассматриваются руководством страны в качестве таковых на перспективу. Речь идет о военно-политической нестабильности в Западной Азии и Африке, складывающейся непредсказуемой ситуации в некоторых граничащих с Индией государствах, нарастающей конкуренции за источники поставок критических сырьевых товаров, скачках цен на углеводороды, санкционных войнах и задержке в реализации масштабных энергетических проектов с индийским участием. Наконец, индийские военно-политические элиты с тревогой наблюдают за реализацией Китаем своей инициативы «Один пояс — один путь», считая ее многоплановой угрозой, в том числе для стратегии обеспечения энергетической безопасности Индии [3, с. 218].

Военно-политическая нестабильность в Западной Азии

Западная Азия (включая Ближний и Средний Восток) десятилетиями находится в состоянии целого ряда военных конфликтов, в которые к тому же постоянно прямо или косвенно вовлечены влиятельные державы из-за пределов региона. Как и другие страны — импортеры западноазиатских энергоносителей, Индия в разное время страдала из-за военно-политической нестабильности данного региона. Достаточно вспомнить застарелый арабо-израильский конфликт и спровоцированный им нефтяной кризис 1970-х годов, ирано-иракскую войну, в ходе которой уничтожалась и повреждалась нефтяная инфраструктура, нападения на танкеры, диверсии на нефте- и газодобывающих объектах в разных странах региона и, наконец, нападение США и Израиля на Иран в 2025–2026 годах. Существенный ущерб Индия понесла также из-за санкций, наложенных США на иранский нефтедобывающий сектор. Сюда же относится урон, который в ходе указанного конфликта уже нанесен нефте- и газодобыче в соседних с Ираном государствах: Катаре, ОАЭ и Саудовской Аравии [3, с. 218]. В период текущей острой фазы военно-политической нестабильности в Западной Азии, на которую приходится почти 40 % индийского импорта нефти, устоявшаяся структура импорта углеводородов в Индию подвергается особенно серьезным испытаниям [там же].

Нестабильность в индийском «ближнем зарубежье»

Второе десятилетие XXI века ознаменовалось ростом напряженности практически по всему периметру индийских рубежей. В 2021 году начались волнения в Мьянме, а в Афганистане в результате вывода войск западной коалиции к власти вернулось радикальное движение Талибан. В 2024 году на волне массовых протестов (движущей силой которых стала молодежь) в Бангладеш была вынуждена уйти в отставку настроенная дружественно к Индии премьер-министр Шейх Хасина. Наконец, в 2025-м общенациональные протесты привели к смене правительства в Непале. Перечисленные события явили собой настоящую цепочку нестабильности в индийском «ближнем зарубежье» и усилили давление на существующую концепцию энергетической безопасности страны, поскольку Индия заключила ряд соглашений в сфере энергетического сотрудничества с такими странами-соседями, как Непал и Бангладеш [3, с. 219].

Сложная ситуация на африканском континенте

С некоторых пор Индия рассматривает богатую полезными ископаемыми Африку как потенциальную альтернативу регионам — своим традиционным поставщикам энергоносителей, где по разным причинам ситуация может стать неконтролируемой. При этом именно богатые нефтью и газом африканские страны как раз не могут похвастаться внутренней стабильностью. Основных проблем здесь две. Первая: быстрый рост населения и обусловленное им усиление антропогенной нагрузки на местные экосистемы ведут к деградации окружающей среды, которая к тому же усиливается из-за участившихся неблагоприятных природных явлений. Второй типичной для Африки проблемой является череда приходов к власти военных режимов (в Мали, Нигере, Гвинее, Буркина-Фасо, Судане), а также межплеменные и религиозные распри в целом ряде государств. Перечисленные явления представляют собой благоприятную почву для нестабильности на длительную перспективу и не способствуют созданию мало-мальски привлекательной среды для инвестиций в добычу нефти и природного газа, где горизонт планирования растягивается на десятилетия [там же].

Крах проектов строительства газопроводов в Индию

На протяжении предыдущих десятилетий индийские энергетические концерны рассматривали возможность прокладки газопроводов для поставки углеводородов из соседних регионов. Первый проект — газопровод TAPI — предусматривал строительство трубопровода из Туркменистана через Афганистан и Пакистан для долгосрочных поставок туркменского газа на индийский рынок. Второй проект — IPI — задумывался для масштабного импорта углеводородов из Ирана. Индийские политики и эксперты долгое время не могли принять окончательное решение по указанным проектам. В конечном итоге было решено отказаться от строительства обоих газопроводов, поскольку они должны были проходить через территорию соседнего Пакистана — страны, свои противоречия с которой индийские власти посчитали непреодолимыми [там же].

Санкции США в отношении Индии

В 2025–2026 годах Вашингтон, стремясь принудить Нью-Дели прекратить закупки российской сырой нефти, обложил штрафной таможенной пошлиной в размере 50 % весь индийский экспорт в США. Данная мера была призвана нивелировать прибыль, которую Индия получала за счет закупок российской нефти со скидкой и последующей реализации выработанных из нее нефтепродуктов на внутреннем и международном рынках. Санкции нанесли серьезный ущерб индийской экономике, в особенности таким ее экспортно-ориентированным и трудоемким отраслям, как текстильная, кожевенная и ювелирная [14, с. 1]. Санкционная политика администрации президента Д. Трампа сподвигла индийское руководство критически оценить сотрудничество с США (побудив укреплять отношения с Россией и Китаем) [14, с. 2, 7] и взглянуть в новом свете на проблему усиления национальной энергетической безопасности [3, с. 219]. На состоявшемся в 2025 году в Тяньцзине саммите ШОС представители Индии, России и Китая согласовали углубление взаимодействия в сфере энергетики, региональных инвестиций, технологического сотрудничества и создание новых цепочек поставок, менее подверженных влиянию со стороны США. Были достигнуты двух- и трехсторонние договоренности (между Россией и Индией, между Индией и Китаем и между Россией, Индией и Китаем) об увеличении доли национальных валют во взаимной торговле и создании прямых (независимых от долларовой) систем взаиморасчетов [14, с. 2].

Китайская инициатива «Один пояс — один путь»

В 2013 году правительство КНР запустило масштабный проект «Один пояс — один путь» (One Belt One Road Initiative, OBOR). Данный экономико-инфраструктурный проект предполагает значительные китайские капиталовложения в 150 странах мира, в том числе в Южной Азии. В частности, китайские компании инвестировали средства в строительство глубоководных торговых портов Гвадар (Пакистан) и Хамбантота (Шри-Ланка). Несмотря на заверения китайского правительства в исключительно торгово-логистическом характере указанных портов, военно-политическое руководство Индии болезненно отреагировало на китайские инициативе в регионе. По мнению индийских экспертов, сооружаемые на китайские средства и силами китайских компаний глубоководные порты имеют на самом деле военное назначение и призваны в будущем стать базами ВМФ Китая, обеспечив стратегическое окружение Индии на морях в случае военного конфликта. Более того, Нью-Дели склонен воспринимать не только китайское присутствие непосредственно у своих рубежей, но и вообще весь проект OBOR в качестве стратегической угрозы в целом и как угрозу своей энергетической безопасности [3, с. 219].

Риски для возобновляемой энергетики

Проблемы с глобальными цепочками поставок вследствие военных конфликтов последнего времени поставили под угрозу не только импорт углеводородов в Индию, но и ввоз генерирующего оборудования, а также необходимых для его производства сырья и полуфабрикатов. Начавшаяся в 2020 году пандемия стала первым серьезным испытанием для глобального товарообмена; в 2022-м еще не оправившаяся от последствий «ковидных» ограничений мировая торговля испытала новый шок в виде российской СВО на Украине [17, с. 2], на которую на протяжении 2025–2026 годов наложился военный конфликт в регионе Персидского залива. Как следствие, производители поставляемых в Индию ветрогенераторов и солнечных панелей существенно повысили отпускные цены, возросла стоимость сырья для их производства, а также увеличились тарифы на морской фрахт. Эти прямые последствия глобальной нестабильности породили так называемые вторичные риски — инфляцию во всем мире и повышение процентных ставок, под которые банки кредитуют в том числе производителей оборудования для возобновляемой энергетики [17, с. 2]. Кроме того, индийские эксперты выражают опасения по поводу зависимости от зарубежных (в особенности китайских) поставщиков такого рода оборудования [14, с. 3] и указывают на общую хрупкость как существующих, так и формирующихся цепочек поставок критического сырья, необходимого для производства энергетического оборудования, электроники и электромобилей [1, с. 21; 19, с. 1].

Внутренние вызовы энергетической безопасности

Перечень вызовов для энергетической безопасности Индии был бы неполным без упоминания ряда внутренних факторов, подрывающих энергетическую безопасность страны. Указанные факторы являются следствием специфики энергетического сектора Индии, который представляет собой совокупность государственных и частных предприятий. На первый взгляд, алгоритм их деятельности характеризуется удивительным единообразием: и те и другие инвестируют в расширение использования как традиционных энергоносителей, так и ВИЭ. Тем не менее на деле имеет место рассогласованность действий как государственного, так и частного сектора вследствие слабой координирующей роли управленческих органов. Как следствие, для индийского ТЭК характерно хроническое недовыполнение государственных планов по вводу в строй энергетической инфраструктуры. В частности, намеченное еще на 2022 год намерение правительства довести совокупную мощность зеленой энергетики до 175 ГВт осталось невыполненным. Кроме того, подписание меморандумов о взаимопонимании в реализации энергетических проектов в частном секторе также нередко не приводит к их практической реализации [10].
В целом безучастная позиция индийских регулирующих органов в сфере финансов породила еще одну типичную именно для Индии негативную тенденцию, из-за которой государственные ассигнования на развитие энергетической инфраструктуры опосредованно стимулируют скорее расширение использование углеводородных энергоносителей, в то время как ситуация на фондовом рынке подталкивает инвесторов вкладывать средства в возобновляемую энергетику. В частности, согласно обнародованному в 2021 году аналитическому обзору расположенного в Нью-Дели Центра финансовой отчетности и климатических тенденций (Centre for Financial Accountability and Climate Trends), в 2020 году 74 % совокупного объема кредитов, направленных в энергетический сектор коммерческими банками, пришлось на проекты по использованию ВИЭ. Лишь оставшиеся 26 % были предоставлены на сооружение и реконструкцию угольных электростанций [10]. Противоположное явление наблюдалось в государственном банковском секторе: здесь большинство предоставленных кредитных средств было выделено на реализацию проектов по использованию ископаемых энергоносителей.
Несогласованность в работе государственных органов и предпринимательского сектора тормозит и расширение использования природного газа вследствие неблагоприятной динамики цен на импортный СПГ из-за глобальной нестабильности последних лет. На этот фактор индийские эксперты указывали еще до начала вооруженного конфликта на Украине. Природный газ призван постепенно замещать на индийском рынке иные разновидности энергоносителей, такие как уголь в производственном секторе и электричество (для приготовления пищи) в жилищно-коммунальном, но стоимость импортируемого СПГ не является достаточно конкурентной. Соответственно, рост потребления природного газа остается меньше прогнозных значений, в результате чего отмечается неполное использование регазификационных терминалов в портах и подведенных к ним газопроводов. Еще одним сдерживающим фактором стал рост тарифов на добываемый в стране природный газ, что также влияет на его конкурентоспособность на внутреннем рынке энергоносителей.

Пример гибкости индийской дипломатии

Отмеченная выше гибкость индийской энергетической политики и дипломатии стала одним из факторов того, что страна по объему ВВП по ППС, по данным Международного валютного фонда, поднялась с седьмого места в мире, занимаемого в 1990 году, до шестого места в 1995-м и четвертого в 2000-м. А уже с 2011 года Индия по этому показателю твердо занимает третье место в мире.
Ярким примером гибкости индийской дипломатии, когда речь идет о ключевых проблемах развития страны, являются переговоры 2025–2026 годов с представителями администрации США по вопросам тарифов и импорта российской нефти.
В основе индийской политики в этом случае лежал постулат, что Нью-Дели видит в Вашингтоне долгосрочного стратегического партнера и не может позволить дальнейшего ухудшения отношений. Индии нужны капиталы США, технологии и военное сотрудничество для сдерживания Китая и достижения целей Н. Моди по превращению страны в развитую экономику к 2047 году [20].
Одновременно Индия всеми силами демонстрировала свою стратегическую автономию. Это и встречи Н. Моди с лидерами России и Китая В. В. Путиным и Си Цзиньпином, и соглашение о свободной торговле с Европейским союзом после почти двух десятилетий переговоров, достигнутое всего через несколько месяцев после заключения торгового соглашения Индии с Великобританией.
Как известно, США с весны 2025 года требовали от Индии отказаться от российской нефти. Но поскольку закупки продолжались, 30 июля Д. Трамп объявил о введении с 1 августа 2025 года 25-процентных пошлин на товары из Индии. В своей соцсети TRUTH Social американский лидер в качестве причин такого решения назвал высокие тарифы со стороны Индии, торговые барьеры и сотрудничество с Россией. Так, Трамп указал, что Нью-Дели всегда закупал большую часть своего вооружения у РФ и является крупнейшим покупателем российских энергоносителей наряду с Китаем. Кроме того, Индии вместе с Китаем и другими покупателями он пригрозил 100-процентными вторичными пошлинами, если не будет достигнуто мирное соглашение по Украине до 8 августа. Bloomberg со ссылкой на неназванные источники сообщил, что правительство Индии попросило государственные перерабатывающие предприятия подготовить план по поиску альтернативных источников нефти и определению их объема [21].
После пяти раундов переговоров между Индией и представителями администрации США стороны не достигли компромисса, и с 27 августа 2025 года Вашингтон официально ввел 50-процентные пошлины на импорт индийских товаров, обвинив Нью-Дели в «прямом и косвенном» импорте сырья из России. После чего, по данным агентства Bloomberg, президент США назвал Индию «мертвой» экономикой с высокими тарифами и утверждал, что она «финансирует войну Путина на Украине, покупая российскую нефть» [20]. В самой Индии эти меры назвали «необоснованными и несправедливыми», но подчеркивали готовность к диалогу и дальнейшему поиску компромисса [22]. При этом официальная позиция Нью-Дели в отношении закупок российской нефти публично оставалась неопределенной. По факту же, судя по данным отслеживания судов, собранным агентством Bloomberg, объемы еженедельного импорта российской нефти несколько сократились лишь в первые три недели после введения пошлин (до 1,31–1,35 млн б/с против 1,47–1,64 за месяц до этого акта). Более того, уже в октябре они достигли 1,54–1,75 млн б/с, поскольку скидки на российскую нефть оставались привлекательными для потребителей.
Одновременно продолжились неофициальные переговоры и контакты между руководством двух стран. Достаточно сказать, что до конца 2025 года только между Д. Трампом и Н. Моди состоялось пять телефонных разговоров, в ходе которых стороны постепенно приближались к сделке по снижению тарифов [20]. При этом Индия сократила закупки нефти из России и переключилась на ближневосточную нефть (Саудовской Аравии и Ирака), а также стала покупать ее у США, Венесуэлы и ряда африканских стран (Ангола, Нигерия) [23].
2 февраля 2026 года Д. Трамп объявил о торговом соглашении с Н. Моди, согласно которому США снизят тарифы на индийские товары до 18 % и отменят карательную пошлину в 25 % за покупку российской нефти в обмен на прекращение Индией этого импорта. По словам Трампа, Нью-Дели согласился приобрести американские товары на сумму 500 млрд долл., перейти к закупке венесуэльской нефти и снизить тарифы на импорт из США до нуля.
Хотя премьер-министр Н. Моди подтвердил достигнутое соглашение, он не стал комментировать его конкретные детали, лишь отметив, что лидерство Трампа имеет большое значение для стабильности и процветания мира. И ни одна из сторон не опубликовала никаких документов, кодифицирующих соглашение [20]7.
Со стороны Индии все ограничилось лишь заявлением пресс-секретаря МИД Рандхира Джайсвала, который 7 февраля сказал, что энергетическая безопасность страны является «высшим приоритетом» и что Индия продолжит диверсифицировать импорт [24].
Интересно отметить ту секретность, в которой готовилась вышеописанная сделка: публично не было никаких признаков с обеих сторон о скором ее заключении, поэтому объявление Трампом о ее достижении было громом среди ясного неба даже для многих представителей администрации США. Что касается нефтяных компаний и НПЗ Индии, то они узнали о необходимости прекращения импорта российской нефти только из СМИ и вынуждены были обращаться в правительство страны за разъяснениями [25].
Российское руководство восприняло новости из Вашингтона подчеркнуто хладнокровно. Пресс-секретарь президента Д. Песков указал, что Москва не получала от Нью-Дели никаких официальных уведомлений о прекращении закупок нефти, и добавил, что российские власти внимательно относятся к заявлениям Д. Трампа и уважают американо-индийские отношения. Он также подчеркнул, что Россия следит за ситуацией и намерена развивать отношения с Индией «всеми возможными способами», оставаясь надежным поставщиком [26].
В начале марта Индия, в связи с обострением ситуации на энергетических рынках из-за военного конфликта на Ближнем Востоке, обратилась к США с просьбой разрешить ей временно продолжить покупку российской нефти. Вашингтон на эту просьбу ответил положительно и выдал Нью-Дели временную лицензию на 30 дней, позволяющую покупать российскую нефть, которая находится на танкерах в море. Позже, в апреле, США выдали новую генеральную лицензию со сроком действия до 16 мая текущего года.
При этом, как узнало 11 мая агентство Reuters, еще 30 апреля Индия уведомила замминистра энергетики России П. Сорокина, что не будет покупать СПГ, подпадающий под санкции США, о поставках которого стороны договорились в марте 2026 года [27].
Временное разрешение закупать российскую нефть, уже находящуюся на танкерах в море, отмечало агентство Bloomberg в начале мая, привело к тому, что «в настоящий момент импорт российской нефти в Индию идет рекордными темпами, поскольку нефтеперерабатывающие заводы работают на полную мощность до истечения срока действия нынешнего исключения» [28].
Следует также отметить, что весь импорт нефти Индия осуществляет морским путем. С этим связаны усилия индийской дипломатии в отстаивании возможности импорта нефти из России с использованием так называемого «теневого флота». Хотя объемы российской нефти на танкерах, указывающих направления своих маршрутов в Китай и Индию, продолжают в последние недели резко снижаться, объемы нефти на танкерах, которые еще не показали окончательный пункт назначения, значительно выросли, что позволяет со временем изменить ситуацию. Танкеры часто показывают промежуточные пункты назначения, такие как Суэц или Порт-Судан, пока не окажутся далеко за Аравийским морем, в то время как некоторые так и не показывают окончательную точку даже после швартовки для разгрузки [24].
Так, объем нефти на танкерах, сигнализирующих о том, что они идут в индийские порты, составил 0,81 млн б/с за четыре недели до 10 мая 2026 года по сравнению с 1,13 млн б/с за предыдущий аналогичный период. Однако на судах, которые еще не указали конечный пункт назначения, в это же время находилось 1,77 млн б/с нефти [24].
Своеобразную оценку сложившейся ситуации дал 15 мая министр иностранных дел России С. Лавров в интервью телеканалу RT India. Он обвинил Запад в использовании нечистоплотных методов, чтобы заставить разные страны не покупать российскую нефть. По его словам, суть этих методов — «заставить всех покупать не дешевую нефть у России, а дорогие нефть и сжиженный природный газ в Соединенных Штатах». «Но этому давлению поддаются не все», — указал Лавров. Он обратил внимание на то, что «Индия твердо и неоднократно заявляла, что будет сама определять, в каких объемах и у кого закупать энергоресурсы». «Появлялись порой слухи о том, что какой-то индийский заказчик отказался от одного танкера, перевозившего российскую нефть. Однако повторю, что позиция Индии была четко заявлена», — подчеркнул министр [29].
Вот только хватит ли у Нью-Дели сил и дальше не поддаваться такому давлению?
14 мая 2026 года Индия, как и ряд других стран, обратилась к США с просьбой продлить действие исключения из американских санкций против РФ для продолжения поставок российской нефти, сообщил Bloomberg со ссылкой на источники [28]. Но ответа не последовало, и 16 мая действие лицензии США, которая позволяла России продавать нефть и нефтепродукты, в том числе Индии, истекло.
И только 18 мая Минфин США решил продлить на 30 дней действие лицензии, которая позволяет странам покупать российскую нефть и нефтепродукты на мировом рынке. Об этом вначале сообщил Reuters со ссылкой на источник [30]. Позже информацию подтвердил министр финансов США Скотт Бессент. «Лицензия поможет стабилизировать физический рынок сырой нефти и обеспечит поставки нефти в наиболее энергетически уязвимые страны», — написал он в соцсети Х [31].
Заключение
Перечисленные факты объясняют отмечающуюся в последнее время активизацию внешней политики Индии и усиление в ней геоэкономической компоненты, что особенно заметно в сфере энергетического сотрудничества с зарубежными странами. Американо-израильско-иранский конфликт ускорил наметившийся еще до его начала дрейф Индии от сложившейся за предыдущие десятилетия ориентации на регион Персидского залива как главного поставщика ископаемых углеводородов в направлении диверсификации числа регионов и стран, способных стать такими поставщиками в долгосрочной перспективе. Рост закупок российских углеводородов показывает также направление, в котором эволюционирует восприятие национальной энергетической безопасности в Индии. Характерно, что ради возможности закупать большие объемы российских углеводородов по привлекательным расценкам индийское руководство не побоялось пойти на определенное обострение отношений с США и ЕС [3, с. 217]. Вместе с тем Нью-Дели посчитал необходимым для себя войти в возглавляемую США организацию QUAD [14, с. 8], созданную по инициативе Вашингтона для противодействия китайскому влиянию в Азиатско-Тихоокеанском регионе. При этом Индия — наряду с Россией и Китаем — входит также в межгосударственные объединения ШОС и БРИКС. Развивая отношения с Китаем и Россией в рамках БРИКС, поддерживая необходимый геополитический баланс в отношениях с США через членство в QUAD и открывая для себя горизонт новых возможностей со странами Центральной Азии посредством совместного членства в ШОС, Индия тем самым демонстрирует миру, каким образом она понимает свою стратегическую автономию и в каких направлениях реализует ее на практике [3, с. 218].
Индийское восприятие энергетической безопасности обладает своей спецификой. Сегодняшняя Индия — страна с колоссальной численностью населения, высокими темпами экономического роста и, как следствие, сильным дисбалансом энергопотребления и собственного производства энергии. Не располагая достаточными для удовлетворения внутренних потребностей месторождениями ископаемых углеводородов, страна традиционно импортирует большую их часть из-за рубежа. Не будет преувеличением сделать вывод, что Индия обречена на импорт больших объемов нефти и природного газа на продолжительную перспективу. Вместе с тем принятая концепция стратегической автономии во внешней политике и экономике диктует руководству страны необходимость максимально возможно разнообразить энергетический баланс с упором на внутренние ресурсы. Именно по этой причине Нью-Дели ускоренными темпами развивает возобновляемую энергетику, даже осознавая возникающую новую разновидность зависимости от зарубежных рынков — в части технологий и оборудования для зеленой энергетики [12, с. 15].
Рассмотренные тенденции развития индийского ТЭК являются предпосылками для формирования энергетической дипломатии нового формата. С одной стороны, ради расширения круга поставщиков ископаемых углеводородов Индия вынуждена заключать и поддерживать энергетическое партнерство с возможно большим количеством государств — экспортеров нефти и природного газа, иногда даже невзирая на санкционные угрозы со стороны таких влиятельных международных игроков, как США и Евросоюз. С другой стороны, осознавая невозможность модернизации своей экономики без содействия извне, страна стремится к технологическому партнерству с любыми государствами, располагающими соответствующими технологиями, в том числе в области возобновляемой энергетики. Такого рода двуединый подход диктуется потребностями обеспечения энергетической безопасности и находит свое отражение в энергетической дипломатии, посредством которой Нью-Дели реагирует на вызовы текущего периода исторического развития. Более того, пример Индии демонстрирует, что в нынешних условиях энергетическая безопасность как составная часть национальной безопасности все явственнее обретает черты инструмента внешней политики всякого государства.
Статья подготовлена по результатам работ, выполненных в рамках госзадания ИПНГ РАН (тема № FММЕ-2025_0012) «Фундаментальный базис инновационных, цифровых технологий прогноза, поиска, разведки и освоения нефтегазовых ресурсов (фундаментальные, поисковые, прикладные, экономические и междисциплинарные исследования до 2030 года)».

Сообщение Энергетическая безопасность и энергетическая дипломатия Индии  появились сначала на Энергетическая политика.

Алексей МАСТЕПАНОВ
Главный научный сотрудник ИПНГ РАН, профессор РГУ нефти и газа им. И. М. Губкина, д. э. н., академик РАЕН
E-mail: amastepanov@mail.ru

Alexey MASTEPANOV
Chief Researcher of the Oil and Gas Research Institute of the Russian Academy of Sciences (OGRI RAS), Professor of the National University of Oil and Gas (“Gubkin University”), Doctor of Economic Sciences, Academician of the Russian Academy of Natural Sciences
E-mail: amastepanov@mail.ru

Введение

Одной из основных особенностей современного этапа развития человеческого общества является то, что привычный, сложившийся в течение многих десятилетий миропорядок рушится. Перестают действовать договоры, не работают прежние правила, деградируют международные институты.

В формируемом в настоящее время спецпроекте газеты «Коммерсантъ» «Контуры будущего» справедливо отмечается, что миропорядка, сложившегося после Второй мировой войны, больше нет. Об этом говорят уже не эксперты и отставные политики, которые могут позволить себе некоторое преувеличение, а действующие главы ведущих государств. Мир вступил в эпоху больших конфликтов. Каким будет новый миропорядок, по каким правилам мир станет жить, как и где пролягут границы нового передела – сегодня остается только гадать [1]. Далее приводятся соответствующие высказывания глав некоторых ведущих стран мира [1].

Президент РФ В. В. Путин: «На наших глазах формируется совершенно новое мировое устройство, непохожее на то, что мы знаем из прошлого: например, Вестфальскую или Ялтинскую систему. Поднимаются новые державы. Народы четче и яснее осознают свои интересы, свою самоценность, самобытность и идентичность, все тверже настаивают на достижении целей развития и справедливости». 7 ноября 2024 года на заседании Международного дискуссионного клуба «Валдай».

Президент США Дональд Трамп: «Откровенно говоря, многие части нашего мира разрушаются на наших глазах, и лидеры даже не понимают, что происходит, а те, кто понимает, ничего с этим не делают». 21 января 2026 года на Всемирном экономическом форуме в Давосе.

Премьер-министр Великобритании Кир Стармер: «Мир, каким мы его знали, исчез…. Мы готовы к тому, что будет дальше». 6 апреля 2025 года в статье для Sunday Telegraph.

Канцлер Германии Фридрих Мерц: «Мы все являемся свидетелями эпохального изменения глобального порядка. Международного порядка, основанного на правилах, каким мы его знали, больше не существует. На его месте стремительно формируется новый миропорядок, порядок великих держав». 20 февраля 2026 года на партийном съезде Христианско-демократического союза.

Председатель КНР Си Цзиньпин: «В современном мире царит хаос, и международный порядок рушится». 14 апреля 2026 года на встрече с премьер-министром Испании Педро Санчесом.

Эти изменения касаются всех аспектов жизни каждого государства, в том числе его энергетической безопасности.

В период потрясений, геополитической напряженности и растущих торговых барьеров в современном быстро меняющемся мире происходит дальнейшая эволюция понятия и концепции энергетической безопасности. Наш анализ этого понятия, проводимый в течение 30 лет, дает основание утверждать, что энергетическая безопасность стала в последние десятилетия одним из базовых понятий современного мира, одной из самых актуальных составляющих глобальной безопасности, рассматриваемой в контексте устойчивого развития экономики и человечества в целом. Кроме того, анализ событий в мировой экономике и энергетике показывает, что мир вступает в новую эпоху энергетической безопасности, поскольку старые уверенности исчезают, а новые реалии появляются. Соответственно, обеспечение энергобезопасности стало относиться к числу важнейших глобальных процессов современности, стало важнейшей составной частью не только энергетической политики ведущих государств, но и одним из базовых факторов их национальной безопасности в целом.

Предыдущие эволюции понятия «энергетическая безопасность» и мер по ее обеспечению

В самом общем виде проблема энергетической безопасности предопределена неравномерным размещением по территории Земли природных топливно-энергетических ресурсов и территориальным несовпадением основных энергопотребляющих и энергопроизводящих стран и регионов в конкретных социально-экономических условиях развития человечества. Именно отсюда вытекает дефицитность той или иной страны (территории) по топливу и энергии и ее зависимость от стран или регионов, экспортирующих энергоресурсы [2].

Впервые проблема энергетической безопасности (энергетического благополучия) со всей остротой была осознана в промышленно развитых странах с рыночной экономикой в 1973–1974 годах, когда в результате ближневосточного кризиса начала реализовываться тенденция к резкому сокращению экспорта нефти из этого региона в промышленно развитые страны при одновременном быстром росте цен на нефть. В условиях существенной, а для некоторых стран критической зависимости энерго- и особенно нефтеснабжения от импорта сырья это привело к крупнейшему энергетическому кризису[1].

В 1970-е годы сформировалось классическое определение энергетической безопасности, данное Мировым энергетическим советом (МИРЭС): энергетическая безопасность – это уверенность, что энергия будет иметься в распоряжении в том количестве и того качества, которое требуется при данных экономических условиях [8].

В 80-е годы ХХ века основной центр исследований в области энергетической безопасности сместился от МИРЭС к Международному энергетическому агентству (МЭА), созданному как раз в ответ на кризис 1970-х. Уже в 1985 году МЭА издает работу по технологической политике в области энергетики [9], в которой энергетическая безопасность определяется как «достаточные объемы поставки энергии по разумным ценам».

Позднее этот тезис был развит Европейской комиссией [10], которая, однако, основной упор в обеспечении энергетической безопасности видела именно в создании стратегических резервов нефти. Но и определение МЭА, и определение Европейской комиссии было достаточно сложно применить на практике. Что такое «достаточная» поставка? Что является «существенными потребностями»? Подобные вопросы возникали постоянно[2].

Одновременно среди западных специалистов происходит активная дискуссия и по вопросу «разумных» цен. Критерий «разумная цена» или «разумная стоимость» требует подробных разъяснений. Примечательно, что в документе «Наши совместные цели», одобренном министрами стран – членов МЭА на конференции 4 июня 1993 года в Париже, разумная стоимость определялась как цена свободных операций рыночных сил, которые произвели бы «достаточные поставки», которые были бы доступны по этой цене [12].

На рубеже XX и XXI веков во взглядах ведущих зарубежных специалистов и исследовательских центров на проблему энергетической безопасности произошли серьезные изменения, обусловленные тем, что снизилась политизированность проблемы, связанная с глобальным противостоянием двух систем (капиталистической и социалистической) и рядом других, менее значимых факторов [13, 14 и др.].

Как уже неоднократно отмечалось в работах автора, в условиях развертывания процессов глобализации и либерализации мировой экономики и энергетики на рубеже ХХ и XXI веков произошла определенная трансформация и понятия «энергетическая безопасность» [2, 15]. Понимаемое, прежде всего, как надежное и бесперебойное снабжение потребителей топливом и энергией в необходимых объемах и требуемого качества по экономически приемлемым ценам, оно стало приобретать новое – глобальное – измерение, а сама энергетическая безопасность стала одной из самых актуальных составляющих глобальной безопасности. Одновременно энергетическая безопасность стала и важнейшей составной частью всей энергетической политики и национальной безопасности ведущих государств, и одним из основных системных вызовов, с которыми столкнулась современная энергетика. Тем самым энергетическая безопасность стала выступать одновременно и как техническая, и как экономическая, политическая и философская категория. Кроме того, в изменившихся условиях понятие «энергетическая безопасность» существенно расширилось, поскольку энергетические аспекты пронизывают практически все стороны человеческой деятельности.

 Одновременно в условиях разрядки международных отношений стало складываться понимание того, что энергетическая безопасность – глобальная проблема, что решить ее невозможно не то что на односторонней, но даже на двусторонней основе, что система энергетической безопасности призвана обеспечить надежность поставок энергоресурсов в общих интересах мировой экономики, в интересах всех стран: и потребителей, и производителей энергоресурсов. Отсюда понимание того, что эта система должна быть прозрачной, базироваться на международном праве и ответственной политике в отношении спроса и предложения [2].

Так, в документе ЕС «Зеленая книга. Европейская стратегия устойчивой, конкурентоспособной и безопасной энергетики», одобренном Еврокомиссией в ноябре 2000 года, отмечается, что в новом энергетическом ландшафте XXI века экономические регионы мира зависят друг от друга в плане обеспечения энергетической безопасности и стабильных экономических условий, а также в плане обеспечения действенных мер по противодействию изменению климата [16]. Позднее, в 2006 году, в преддверии петербургского саммита «Большой восьмерки» председатель Европейской комиссии Жозе Мануэль Баррозу сделал следующий, весьма важный вывод: «Энергетическая безопасность – это всемирная проблема, которая требует глобального решения» [17].

В эти же годы стало расти понимание того, что глобальной угрозой энергетической безопасности является низкая энергоэффективность экономик развивающихся стран, а также чрезмерное потребление энергоемких материальных благ в экономически развитых странах, ведущие к необоснованному росту спроса на энергоресурсы. Что процесс энергообеспечения не должен приводить к негативным последствиям для окружающей природной среды, к ее разрушению. Соответственно, проблеме глобальной энергетической безопасности все больше внимания стало уделяться в контексте устойчивого развития экономики и человечества в целом.

Однако в эти же годы стала набирать обороты и опасная тенденция политизации энергетических рынков с целью их использования как инструмента геополитики.

Под воздействием глобализации и изменений социально-политической ситуации в мире во взглядах экспертов МЭА происходит своеобразная эволюция самого понятия «энергетическая безопасность». По мнению МЭА, проблема энергетической безопасности состоит не в отсутствии энергоресурсов, а в обеспечении доступа к этим ресурсам. Соответственно, из этого вытекает обострение мировой конкуренции за права и условия этого доступа [2].

При этом с позиций развитых стран – импортеров энергоресурсов место России в системе глобальной энергетической безопасности должно было определяться ее возможностью обеспечивать им рост поставок энергоносителей на приемлемых для этих стран условиях и по выгодным для них ценам [15].

Но уже к середине первого десятилетия 2000-х годов в позиции ЕС по вопросам обеспечения энергетической безопасности четко обозначились двойственность и непоследовательность подхода к России[3].

С одной стороны, Европейский союз критиковал РФ за ее неспособность полностью удовлетворить растущий спрос на топливо и энергию в Европе, но с другой – все больше и больше стремился ограничить доступ российских энергоносителей на европейский рынок. Более того, в последнее десятилетие, исходя из своего понимания возможностей обеспечения энергетической безопасности, ЕС направил усилия на поиск альтернативных внешних источников поставок энергоресурсов и диверсификацию их маршрутов.

Однако уже к концу первого десятилетия XXI века развитие и распространение технологий эффективного использования нетрадиционных ресурсов углеводородного сырья и развитие научно-технического прогресса в целом привели к тому, что стал нарастать глобальный энергетический профицит[4].

В частности, новые технологии и технические решения, обеспечившие эффективную добычу нефти и газа из нетрадиционных источников, а также появление новых технологий, которые дадут возможность использовать газ газогидратных залежей, угольный метан и газ других источников, не только увеличили ресурсы углеводородных энергоносителей, но и стали кардинально менять геополитическую ситуацию в мире. Соответственно, стало меняться и отношение развитых стран к проблеме энергетической безопасности.

Нарастающий энергопрофицит привел к кардинальным изменениям геополитической ситуации в мире и переходу от политики международного энергетического сотрудничества к политике энергетической самодостаточности основных стран-потребителей. Тем самым проблема глобальной энергетической безопасности, стоявшая в 2006 году на первом месте в повестке дня саммита G8 в Санкт-Петербурге, вначале отошла на второй план, а в последнее время полностью выпала из сферы соответствующих дискуссий [18].

Во втором десятилетии XXI века изменения общей ситуации в мире не только получили дальнейшее развитие, но и значительно ускорились по всем направлениям. Усиливающаяся нестабильность в мире в условиях нарастающей геополитической напряженности и углубления межгосударственных противоречий приводит к изменению структуры мирового порядка, формированию новых архитектуры, правил и принципов мироустройства. Фактически нормой стали торговые войны, развитие практики ввода различных экономических санкций и других инструментов недобросовестной конкуренции. Успехи в развитии мировой ресурсной базы углеводородного сырья и эффективного освоения ВИЭ меняют энергетическую карту мира. Озабоченность негативными изменениями климата нашей планеты породило стремление к экологически чистой энергетике (и экономике в целом), к переходу к более инклюзивной, устойчивой, доступной и безопасной энергетической системе [19]. Соответствующие изменения происходили и в мерах по обеспечению энергетической безопасности.

Эволюция понятия «энергетическая безопасность» и мер по ее обеспечению на современном этапе

По мере того как меняется мир, меняются и проблемы, связанные с энергетической безопасностью. Трансформация и фрагментация мировой экономики, энергетики и международных отношений, происходящие в последние годы, отразились практически на всех аспектах энергетической политики не только крупнейших стран, но и большинства государств мира. В полной мере сказанное относится и к такой важнейшей составляющей энергетической политики, как энергетическая безопасность, ставшая в последние десятилетия одним из базовых понятий современного мира, одной из самых актуальных составляющих глобальной безопасности, рассматриваемой в контексте устойчивого развития экономики и человечества в целом [21].

Кроме того, текущее переосмысление энергетической безопасности происходит в условиях энергетического перехода – перехода мировой энергетической системы от доминирующей зависимости от ископаемых видов топлива к более диверсифицированному энергетическому балансу и все более разнообразным и децентрализованным энергетическим системам[5].

Осознание недостаточности и неполноты существующего понятия «энергетическая безопасность», проблем и мер по ее обеспечению стало приходить к западным специалистам еще накануне ковидной пандемии. Именно в это время в мире развернулись ценовые и торговые войны, вызвавшие резко возросшую волатильность цен на мировых сырьевых и энергетических рынках. Сама же пандемия COVID-19, сопровождаемая экономическим спадом и обвалом цен на нефть и другие энергоносители, выявила сразу несколько узких мест как в понимании, так и в обеспечении энергобезопасности. А украинские события резко обострили и выпятили все эти проблемы, показали необходимость их срочного решения. В целом же последние годы принесли глобальной энергетике множество потрясений: от пандемии и событий на Украине до сбоев в цепочках поставок, экстремальных погодных явлений и кибератак [21].

И все это происходило на фоне быстро меняющегося глобального энергетического ландшафта, бурного развития энергетических технологий, особенно экологически чистых, которые одновременно показали недостаточность сложившегося понимания энергетической безопасности и открыли новые возможности ее обеспечения, изменения моделей спроса и предложения, массовой электрификации и различных геополитических событий.

В последние годы практически во всех направлениях общественной и хозяйственной деятельности человечества резко возросла роль геополитического фактора. Именно он, как уже было отмечено нами [20], стал не только определять предстоящее развитие мировой экономики и энергетики, но и повернул вспять целый ряд уже сформировавшихся тенденций мирового развития, резко изменил основные положения энергетической политики ведущих стран, в том числе представление об энергетической безопасности.

При этом в результате фрагментации всей системы мирохозяйственных отношений и фактической санкционной блокады России дальнейшие изменения в понимании сути и способов обеспечения энергобезопасности в ведущих странах Запада шли на фоне того, что РФ стала рассматриваться как основная угроза этой энергобезопасности. Соответственно, меры по ее обеспечению в первую очередь касались возможности отказа от российских энергоресурсов и вытеснения их с мировых энергетических рынков.

Тем самым вновь резко возрос интерес к проблемам энергетической безопасности в целом, к ее роли в современном обществе и месту в обеспечении национальной безопасности. При этом две основных составляющих энергетической безопасности – бесперебойное снабжение и приемлемые цены – вновь вышли на первый план, о чем, в частности, свидетельствует МЭА. В его основном труде WEO-2022, опубликованном в конце октября 2022 года, агентство подтвердило, что энергетическая безопасность – это не только наличие бесперебойного доступа к энергии, но и обеспечение поставок энергии по доступной цене[6].

По мере того как меняется мир, меняются и проблемы, связанные с энергетической безопасностью. Как отмечают специалисты Британского института экономики энергетики (The British Institute of Energy Economics, BIEE), в то время как риски, связанные с доступностью нефти и природного газа, не ослабевают, появляются новые, которые могут значительно затруднить энергетический переход и подорвать устойчивость энергетических систем, если их не решить быстро и эффективно. Это требует новых и усовершенствованных подходов к энергетической безопасности, отвечающих требованиям сегодняшнего дня и предстоящих десятилетий, для обеспечения бесперебойного доступа к недорогой энергии [23].

Сходной точки зрения придерживаются авторы World Energy Trilemma 2024 Report [24]. Понимание того, что составляет энергетическую безопасность, претерпевает глубокие изменения, уверены они. Простые идеи адекватного снабжения уступают место вниманию к устойчивости. Среди вызовов, которые создают экстремальные погодные явления, диверсификация источников энергии и новые угрозы как физической, так и цифровой инфраструктуре, адаптация энергетических систем для противостояния нарушениям и способность к управлению спросом являются ключевыми для энергетической безопасности. Совместные усилия по защите энергетической инфраструктуры от климатических нарушений отражают более широкое понимание того, что устойчивость заключается не только в реагировании на непосредственные угрозы, но и в предвидении и смягчении будущих вызовов, обеспечивая тем самым возможность энергетических систем устойчиво поддерживать нужды общества в эпоху климатической неопределенности.

В этой же работе отмечается, что военные события на Украине, сокращение производства нефти в странах ОПЕК+ и другие глобальные инциденты последних лет жестко проверили стратегии энергетической безопасности по всему миру. В ответ страны Латинской Америки, Африки и Азии увеличили производство нефти, газа и угля, чтобы смягчить геополитическое и рыночное давление. Однако эти меры, хотя и усиливают безопасность поставок в краткосрочной перспективе, противоречат глобальному движению к экологической устойчивости и переходу на более чистые формы энергии и должны уступить место долгосрочным структурным реформам, направленным на повышение безопасности за счет диверсификации источников энергии, особенно через возобновляемые источники [21, 24].

Как уже было отмечено, текущее переосмысление энергетической безопасности происходит в условиях энергетического перехода. Увеличение доли возобновляемых источников энергии (ВИЭ) в энергетическом балансе требует новых уровней взаимодействия и гибкости для решения задач, связанных с изменчивостью ветровой и солнечной энергии. Соответственно, считают западные специалисты, необходимо стратегическое видение перспективы, нужны инвестиции в цифровую инфраструктуру энергосетей с вычислительной мощностью для управления изменениями как в предложении, так и в спросе на электроэнергию.

В целом же по мере изменения энергетического ландшафта меняется и характер энергетической безопасности. В то же время исполнительный директор МЭА Фатих Бироль подчеркнул «три золотых правила» для решения проблемы энергетической безопасности, которые не изменились: диверсификация, предсказуемость и сотрудничество [21].

К основным тенденциям, которые меняют глобальную энергетическую безопасность, западные специалисты относят [25]:

• изменения в спросе, предложении и торговле энергоносителями;
• внедрение экологически чистых и эффективных энергетических решений;
• наличие минералов и металлов, необходимых для технологий чистой энергетики – от ветряных турбин и солнечных батарей до электромобилей, аккумуляторов и промышленных накопителей энергии;
•  распределение инвестиций в период перехода от ископаемого топлива.

Важным вкладом в понимание особенностей современного этапа развития энергобезопасности стал Саммит по вопросам будущего энергетической безопасности (Summit on the Future of Energy Security), который прошел в Лондоне 24 и 25 апреля 2025 года, его организаторами выступили МЭА и правительство Великобритании. В работе саммита приняли участие представители 60 правительств и более 50 крупных энергетических компаний, представляющих страны Африки, Северной и Южной Америки, Азиатско-Тихоокеанского региона, Европы и Ближнего Востока[7]. В рамках саммита обсуждались различные вызовы энергетической безопасности, с которыми сталкиваются разные страны, в том числе энергетика как движущая сила экономического роста и важность доступа к недорогой энергии, а также справедливый энергетический переход. Участники саммита отметили, что, поскольку энергия во всех ее формах лежит в основе человеческого и экономического развития, обеспечение безопасной, доступной и устойчивой энергетики для всех остается фундаментальным приоритетом на ближайшие годы и никогда не должно восприниматься как должное. В то время как эффективность и диверсификация видов топлива, энергетических технологий и маршрутов поставок остаются ключевыми традиционными стратегиями повышения энергетической безопасности, участники отметили возросшую сложность и взаимосвязанность нынешних и будущих энергетических систем. Они призвали к новым подходам, расширению масштабов и множественных аспектов энергетической безопасности, включая цепочки поставок критически важных минералов и компонентов. Кроме того, участники саммита подчеркнули сохраняющуюся необходимость обеспечения баланса между производством и потреблением ископаемого топлива. Вопреки предыдущим заявлениям МЭА о неприемлемости нефти уже в ближайшее время, участники саммита отметили, что нефть и газ будут по-прежнему востребованы в предстоящие годы, даже несмотря на то, что страны расширяют использование возобновляемых источников энергии, ядерной энергетики и новых и новейших энергетических технологий. Участники высказали мысль о том, что традиционные меры безопасности поставок, такие как стратегические запасы нефти и ограничение спроса, должны поддерживаться, укрепляться и адаптироваться к меняющемуся характеру рынков нефти и газа. Ими же была подчеркнута необходимость следить за рынками для обеспечения безопасности и доступности этих поставок, а также для обеспечения достаточных инвестиций в декарбонизацию по цепочкам поставок нефти и газа для снижения выбросов парниковых газов при их производстве [21, 26].

Особое внимание на саммите было уделено оценке рисков для безопасности поставок нефти и газа, поскольку эти риски остаются значительными и будут изменяться со временем. Геополитические изменения, растущая концентрация потоков нефти и СПГ через ограниченное количество узких мест, а также более экстремальные погодные условия и другие новые угрозы будут оставаться в центре внимания энергетической политики на протяжении десятилетий, отмечается в [27]. Кроме того, необходимо тщательно оценить инвестиционные требования для обеспечения безопасности поставок нефти и газа, гибкости и доступности. Также возникают новые риски, в том числе более сложные кибератаки, которые трудно предсказать и которые могут иметь значительное влияние на доставку нефти и природного газа. Объем потоков торговли нефтью и СПГ через ограниченное количество узких мест, таких как Ормузский пролив, как ожидается, существенно вырастет в среднесрочной перспективе, что будет создавать дополнительные риски для безопасности поставок нефти и природного газа[8]. Изменение климата и длительные периоды засухи могут ограничить транзит через определенные торговые каналы, в том числе Панамский канал, в то время как чувствительность спроса на природный газ к изменениям погодных условий, включая волны холода и тепла, как ожидается, будет увеличиваться в среднесрочной перспективе [21, 27].

Быстрое развитие энергетических технологий, особенно экологически чистых, обеспечивших энергетический переход, одновременно показало недостаточность сложившегося понимания энергетической безопасности и открыло новые возможности ее обеспечения. Основными новыми угрозами и одновременно факторами энергетической безопасности в последние годы стали сложные и взаимосвязанные цепочки поставок так называемых критически важных полезных ископаемых, лежащих в основе роста возобновляемых источников энергии, ядерной энергии и новых технологий чистой энергетики, и сам процесс энергетического перехода.

Роль критически важных полезных ископаемых в энергетическом переходе и обеспечении энергобезопасности

Принципиально новым аспектом энергетической безопасности, обсуждение которого было в центре внимания участников дискуссии на саммите в Лондоне, является обеспечение надежных и устойчивых цепочек поставок критически важных минералов, необходимых для развития экологически чистых энерготехнологий. Этот аспект энергобезопасности, как и сам его объект, появился и получил развитие в эпоху энергоперехода, высшим приоритетом которого (а также и целью, и задачей) является декарбонизация энергетики.

«Чистые энерготехнологии», такие как ветровая, солнечная, ядерная энергия и аккумуляторные батареи, внедряются с беспрецедентной скоростью, помогая снизить зависимость от импорта ископаемого топлива и защитить потребителей от волатильности цен на него. Но именно для их развития требуются во все большем количестве так называемые критически важные минералы и редкоземельные элементы. Именно они вызвали к жизни принципиально новое измерение энергетической безопасности [28].

Такие термины, как «критически важные полезные ископаемые», «критически важные минералы и материалы», «критическое минеральное сырье», «критически важные минералы», «критические минералы», «критическое и стратегическое минеральное сырье» в последнее время в экономической и политической литературе ведущих промышленно развитых и бурно развивающихся стран получили широкое применение. При всем кажущемся разнообразии этих терминов они по большому счету означают одно и то же, а именно практически незаменимые для новейших промышленных технологий материалы, получение которых потребителем сопряжено со значительными рисками. Эти материалы жизненно важны для экономики и национальной безопасности страны, они являются основой современных оборонных отраслей, возобновляемой энергетики, транспорта и многих других секторов экономики, но получение их подвержено нарушениям в цепочках поставок.

Несмотря на то, что понятие стратегических, дефицитных, критических минеральных ресурсов широко используется в различных научных источниках, до сих пор нет четкого определения и разграничения между этими категориями полезных ископаемых [29]. Нет и единого списка критически важных полезных ископаемых – он варьируется от страны к стране[9]. Страны по-разному определяют КВПИ в зависимости от своей политики и отраслевых приоритетов, рисков, связанных с поставками, и технологических потребностей.

Семь минералов – церий, кобальт, диспрозий, лантан, неодим, никель и тербий – определяются как «глобально критически важные для поставки» в национальных оценках критичности более 40 стран мира, на которые приходится более 90 % мирового потребления этих минералов [29]. Эти семь минералов лежат в основе основных компонентов современных технологий, обеспечивающих электромобили, системы хранения энергии и передовые аэрокосмические приложения. Уникальные свойства делают их необходимыми и труднодоступными для замены. В то же время их производство и переработка остаются высококонцентрированными, подвергая глобальные цепочки поставок серьезным рискам – от сбоев в эксплуатации и транспортных узких мест до изменений в политике.

Для энергетического сектора мировой экономики, особенно для реализации концепции энергетического перехода, особое значение имеют никель, литий, кобальт, графит, а также медь и редкоземельные элементы [30].

В целом же исследования критичности того или иного минерала опираются на общую концепцию, согласно которой минерал считается критически важным по сравнению с другими минералами, если он характеризуется как высокими рисками, связанными с поставками, так и высокой уязвимостью к ограничениям поставок [28]. В некоторых исследованиях добавляется третий аспект, учитывающий экологические последствия добычи [31].

Особое беспокойство западных специалистов вызывает то, что «Китай мертвой хваткой держит этот рынок, осуществляя от 60 до 80 % мировых поставок некоторых из этих материалов» [32]. Так, по данным портала White & Case LLP, Китай доминирует в производстве галлия (98,7 % глобального производства), магния (95,05 %), вольфрама (82,7 %), висмута (81,3 %), кремния (76,3 %), ванадия (70,0 %), плавикового шпата (68,4 %), и сурьмы (60,0 %) [33][10].

За последние несколько десятилетий Китай, обладая одной из крупнейших в мире минерально-сырьевой базой, создал и динамично развил у себя большинство производственно-технологических цепочек, связанных с освоением, переработкой и введением в промышленный оборот добываемого минерального сырья. При этом речь идет не только о его добыче и первичной переработке в концентраты, но и о производстве высокочистых материалов и веществ, а также создании целых отраслей по выпуску новой высокотехнологичной продукции на их основе. Отметим также, что производство КВПИ (в среднем рост 10 % в год), прежде всего неметаллических и рудных, направлено на удовлетворение собственных потребностей быстроразвивающейся экономики Китая и только потом на экспорт [34]. Пекин десятилетиями устанавливал контроль над этими процессами, и большая часть мира была готова позволить ему это сделать, учитывая стоимость создания этих отраслей, способность КНР удерживать низкие цены и связанные с этим экологические издержки.

В результате на Китай в настоящее время приходится до 86 % мировой переработки и рафинирования ключевых энергетических минералов [30, с. 6].

Ярким примером доминирования Китая в производстве КВПИ являются редкоземельные элементы (РЗЭ), наиболее известные своим использованием в современных магнитах. Согласно данным Reuters, Китай производит почти 70 % мирового объема редкоземельных элементов и очищает около 90 % общего объема их добычи, оказывая почти монопольное влияние на их переработку и маркетинг. При этом КНР продолжает строить заводы по разделению редкоземельных элементов – примерно 50 за последнее десятилетие [35]. В то же время в остальной части мира есть всего три завода, способные производить оксиды редкоземельных элементов в больших масштабах: один в Калифорнии, один в Эстонии и один в Малайзии.

Единственное предприятие по переработке редкоземельных элементов за пределами Азии и Океании находится в Эстонии, где в 2024 году было обработано 368 тонн РЗЭ. При общем объеме мирового рафинирования в 66 100 тонн это означает, что на Эстонию приходится всего 0,6 % мирового производства. Китай же отвечает за переработку от 90 до 95 %. Работа по диверсификации цепочки поставок уже ведется, но сталкивается со многими трудностями [35].

Это доминирование использовалось Китаем как стратегический инструмент в контексте торговой войны с Соединенными Штатами, а в последнее время – как геополитический рычаг в военных и технологических конфликтах, что вызывает особую тревогу у американских специалистов.

Текущая ситуация показывает, что рассматриваемые природные ресурсы превратились в геоэкономическое оружие. По мнению экспертов Atalayar Entre Deux Rives, в новом мировом порядке контроль над такими материалами, как самарий, неодим или церий, может быть столь же важен, как нефть или газ в XX веке [36].

В целях обеспечения своей национальной безопасности на государственном уровне в США, ЕС, Японии, Канаде принимаются правительственные программы поддержки горнорудной и перерабатывающих отраслей промышленности, формируются отраслевые альянсы и консорциумы, в рамках проектов государственно-частного партнерства выделяются значительные инвестиции на воссоздание/развитие минерально-сырьевых комплексов и запуск современных производств по переработке КВПИ. Зарубежный подход к решению проблем производства КВПИ характеризуется высоким долевым участием государства в финансировании соответствующих программ развития. Госфинансирование в Канаде составляет 35–40 %, в США – 50–70 %, в Японии – 75–80 % общих инвестиций, направляемых в настоящее время в горнодобывающую промышленность [34]. При этом в США ведущим государственным инвестором выступает Министерство обороны (Department of Defense, ныне – Министерство войны) [35].

Однако, по мнению специалистов МЭА, в обозримой перспективе ситуация с доминированием Китая в области КВПИ практически не изменится [30].

Для реализации концепции энергетического перехода, имеющей основной целью достижение углеродной нейтральности в энергетической системе в целях смягчения нарастающих последствий изменения климата, требуется значительное сокращение выбросов парниковых газов и осуществление структурного сдвига в сторону низкоуглеродной экономики. Успешность реализации этой концепции зависит, прежде всего, от масштабного внедрения инновационных энергетических технологий, которые в настоящее время варьируются от ветряных турбин и солнечных электростанций до электромобилей и атомной энергетики, а также технологий улавливания и хранения углерода (CCUS), для которых требуется значительное количество КПВИ.

Так, по оценкам МЭА, для электромобиля требуется в шесть раз больше КВПИ, чем для обычного автомобиля, а для наземной ветряной электростанции их требуется в девять раз больше, чем для электростанции, работающей на природном газе [37].

Виды используемых минеральных ресурсов зависят от технологии. Литий, никель, кобальт, марганец и графит имеют решающее значение для производительности, долговечности и плотности энергии аккумуляторных батарей. Редкоземельные элементы необходимы для создания постоянных магнитов, которые жизненно важны для ветряных турбин и электромоторов. Электрические сети нуждаются в огромном количестве меди и алюминия, а медь является краеугольным камнем всех технологий, связанных с электроэнергией. В этой связи интересно отметить, что в докладе Global Energy Perspective 2025 от McKinsey подчеркивается, что энергетический переход зависит от меди и лития так же, как от солнца и ветра [38].

Переход к экологически чистой энергетике приведет к значительному увеличению спроса на КВПИ, который осуществляется путем формирования весьма сложных глобальных цепочек поставок.

Современные международные механизмы обеспечения энергетической безопасности призваны страховать страны от рисков, связанных с перебоями в поставках углеводородов, особенно нефти, и скачками цен на них. Добыча КВПИ сопряжена с другими, специфическими проблемами. Переход к экологически чистой энергетической системе приводит к появлению новых моделей торговли энергоресурсами, вовлечению новых стран в цепочки КВПИ и возникновению новых геополитических факторов.

По сравнению с поставками ископаемого топлива, цепочки поставок экологически чистых энергетических технологий, как правило, гораздо более сложные (и во многих случаях менее прозрачные). Кроме того, цепочки поставок многих экологически чистых энергетических технологий и сырья для их производства географически более сконцентрированы, чем цепочки поставок нефти или природного газа.

По оценкам МЭА и Wood Mackenzie, спрос на минералы, лежащие в основе чистых технологий, продолжает расти быстрее, чем цепочки поставок могут расшириться при текущих ограничениях по инвестициям и разрешениям.

Анализируя цепочки поставок нефти и газа и отдельных экологически чистых энергетических технологий, следует также отметить, что опасения по поводу волатильности цен и надежности поставок одинаково справедливы как для первых, так и для вторых. Соответственно, механизмы обеспечения энергетической безопасности призваны страховать страны от рисков, связанных с перебоями в поставках и тех и других.

Отметим также, что, хотя энергетическая безопасность является общей целью, ее значение и средства сильно различаются в разных странах. Каждая страна сталкивается со своими собственными вызовами и ограничениями в области энергетической безопасности.

Соответственно, каждая страна должна следовать пути, который лучше всего отвечает ее интересам и обстоятельствам, формируется ресурсами, политикой и приоритетами развития, тем более что в меняющемся мире у государств есть возможность сделать энергетические системы более безопасными, доступными и устойчивыми в интересах своих граждан.

Энергопереход как один из факторов энергетической безопасности[11]

Высший приоритет (он же и цель, и задача энергетического перехода, как уже было отмечено выше) – декарбонизация (decarbonization) энергетики. Под этим термином идеологи энергоперехода подразумевают резкое сокращение эмиссии СО₂ и стабилизацию глобальных выбросов всех парниковых газов, прежде всего того же диоксида углерода, в целях предотвращения негативных изменений климата нашей планеты.

Этот приоритет обеспечивается целым рядом мер, базирующихся на быстром развитии и распространении новых технологий, технологических решений и инноваций. Важнейшими из этих мер (они же и цели энергоперехода) являются [41]:

• рост энергоэффективности и связанные с ним замедление темпов роста энергопотребления и снижение общего энергопотребления в мире;
• резкое сокращение потребления ископаемых видов топлива;
• рост использования возобновляемой энергии.

Но эти же меры одновременно являются и важнейшими направлениями обеспечения энергетической безопасности. Поэтому эти две категории – энергетическая безопасность и энергетический переход, – являясь основными целями энергетической политики и основными движущими силами энергетических трансформаций, все чаще и чаще рассматриваются и анализируются как единое целое.

Конечным результатом энергоперехода, апогеем «энергетической революции» должна стать трансформация глобальной энергетической системы из системы, повсеместно основанной на ископаемом топливе, в систему, основанную на возобновляемой энергии [40].

Однако при всех успехах политики энергоперехода в 2024–2025 годах стала развиваться тенденция корректировки господствующей в странах ОЭСР его концепции, поскольку реализация энергоперехода в последние три года стала заметно «пробуксовывать» в связи с беспрецедентной сложностью этого процесса. Как отмечают специалисты McKinsey, глобальный энергетический переход продвигается, но недостаточно быстро и справедливо. Новое равновесие будет определяться не между нефтью и ветром, а между медью, электросетями, финансированием и управлением [38].

В последних прогнозах и прогностических исследованиях большинства ведущих мировых аналитических агентств стало допускаться, что ископаемые виды топлива сохранят значительную долю в мировом энергетическом балансе не только в ближайшее десятилетие, но и в периоде до 2050 года. В свою очередь подобное сохранение подчеркивает необходимость сохранения и сложившихся представлений о сущности энергетической безопасности и методов ее достижения.

Так, в уже упомянутом отчете Global Energy Perspective 2025 от McKinsey & Company, опубликованном в октябре 2025 года [38], допускается, что ископаемые виды топлива могут составить даже в 2050-м от 41 до 55 % глобального потребления энергии. При этом природный газ продемонстрирует наибольший рост, вытесняя топливо с более высоким уровнем выбросов парниковых газов.

Даже МЭА в своем последнем выпуске Мирового энергетического прогноза (World Energy Outlook, WEO), вышедшем в ноябре 2025 года [41], в консервативном сценарии – «Сценарии текущей политики» – допускает, что потребление нефти будет увеличиваться и после 2030-го. Тем самым своего пика в 113 млн баррелей в сутки (на 13 % выше, чем в 2024 году) спрос достигнет только в 2050-м. Что же касается спроса на природный газ, то он продолжит расти в обоих сценариях WEO-2025.

Отметим также, что энергопереход – важнейшая составная часть энергетической политики большинства стран – самым непосредственным образом связан с проблемами обеспечения их энергобезопасности. При этом если вначале энергопереход рассматривался в основном с позиций климатической политики (как важнейший фактор декарбонизации), то в 2010-е он получил признание и как фактор энергобезопасности, причем в последние годы в ряде стран, прежде всего в ЕС, именно этот фактор становится основным доводом в пользу дальнейшего развития энергоперехода. Широкое развитие использования ВИЭ позволяет снизить зависимость соответствующих стран от импортных энергоресурсов, замещая их произведенной на месте энергией возобновляемых источников. Это замещение импортных энергоносителей на местные и является прямым воздействием энергоперехода на энергетическую безопасность.

О масштабах этого замещения можно судить по следующим данным.

В ЕС в результате реализации политики «Европейского зеленого курса» (European Green Deal) доля ВИЭ в суммарном производстве электроэнергии возросла с 34 % в 2019 году до 47 % в 2024-м.

При этом доля ископаемого топлива сократилась с 39 % до исторического минимума в 29 %. Соответственно, более половины стран ЕС либо полностью отказались от угля в целях электрогенерации, либо снизили его долю до менее 5 %. Пять лет подряд снижается и потребление природного газа в этих целях.

Это устойчивое снижение сыграло ключевую роль в сокращении общего потребления газа в ЕС на 20 % за последние пять лет: примерно треть снижения пришлась на электроэнергетический сектор. Без ветровой и солнечной энергии в 2024 году потребление природного газа в ЕС для производства электроэнергии было бы на 11 % выше [39].

В целом же, согласно последнему обзору European Electricity Review, подготовленному аналитическим центром Ember, без учета введенных с 2019 года мощностей только ветровой и солнечной энергии ЕС пришлось бы импортировать на 92 млрд м³ больше газа и на 55 млн тонн больше каменного угля, что стоило бы 59 млрд евро [42].

Интересно отметить, что рост энергобезопасности через энергопереход в свою очередь влияет на реализацию климатической политики. Так, анализируя и моделируя различные эффекты энергоперехода как фактора энергобезопасности, специалисты DNV в девятом выпуске своего ежегодного обзора энергетического перехода Energy Transition Outlook отмечают, что глобальные меры по энергетической безопасности со временем приводят к снижению эмиссии парниковых газов. По их оценкам, совокупные меры по обеспечению энергетической безопасности снижают глобальные выбросы на один-два процента в зависимости от года. Особенно этот эффект заметен для Европы, где в результате подобных мер выбросы в 2040 году будут ниже современного уровня на 3,2 %, а в 2050-м – на 9 % [43].

Однако, несмотря на то, что за последние десятилетия мир добился значительных успехов в энергетическом переходе, целый ряд геоэкономических факторов все больше и больше угрожают изменить ход переходного процесса. И основной из них состоит в том, что некоторые страны, включая США, тщательно изучают экономическую ценность и преимущества инвестиций и геополитической конкуренции для национальной безопасности в условиях продолжения энергоперехода и отказа от него.  

Обсуждение этой проблемы не только ведется аналитиками внутри отдельных стран и исследовательских структур, но и стало одним из основных пунктов повестки дня очередного заседания Всемирного экономического форума (ВЭФ) в январе 2025 года в Давосе. Обсуждая вопросы геополитической стабильности, экономической устойчивости, изменения климата, искусственного интеллекта и инклюзивного экономического роста, его участники пришли к согласию, что усиливающаяся фрагментация мировой экономики все больше влияет на среднесрочные ориентиры роста отдельных стран. И хотя участники ВЭФ констатировали важность глобализации, а также готовность к сотрудничеству, они вынуждены были признать, что многие государства все чаще ориентируют свои экономики на поддержку роста изнутри, а не извне [39].

В ходе этих выступлений прозвучал вопрос, заданный исполнительным директором МЭА Фатихом Биролем: «Что важнее: энергетическая безопасность или энергетический переход? Кому из них мы должны отдать приоритет?» И сам же Бироль дал на него ответ: «Противопоставление этих двух важных для человека целей сегодня, на мой взгляд, вводит нас в заблуждение. Мы можем сделать и то, и другое, мы уже делали много подобных вещей в мире – и это очень важно». И добавил: «Для меня успешный переход к чистой энергии – это тот, который делает энергетические системы гораздо более безопасными и устойчивыми, делает цены на энергию доступными и в то же время снижает зависимость от других стран… Благодаря хорошо продуманной политике энергетического перехода мы можем обеспечить наилучшую энергетическую безопасность… Мы можем снизить цены, мы можем принести процветание людям, и мы можем создать рабочие места…» [44].

Таким образом, по мнению МЭА, переход к чистой энергии и энергетическая безопасность неразрывно связаны, а диверсификация, эффективность и гибкость в энергетическом секторе являются «основными условиями как для энергетической безопасности, так и для ускорения энергетического перехода».

Интересен и такой вывод, сделанный в уже упомянутом отчете Global Energy Perspective 2025 от McKinsey & Company: экономическая доступность энергии и энергетическая безопасность становятся критически важными приоритетами, иногда превосходящими даже декарбонизацию. В пояснении к этому выводу отмечается, что на фоне геополитических потрясений, неконкурентоспособных технологий с низким уровнем выбросов и растущего спроса на электроэнергию «энергетическая безопасность снова стала главным приоритетом, и правительства отдают предпочтение стабильности и доступности, а не долгосрочным климатическим целям» [38].

Потрясения текущего года на мировых энергетических рынках (геополитические события в Венесуэле и особенно война на Ближнем Востоке и закрытие Ормузского пролива) поддержали и дали новый импульс развитию энергоперехода – ускорению развития технологий, которые должны снизить зависимость мировой экономики от нефти и газа. Многие страны и компании стали пересматривать свои стратегии инвестиций в энергетику в ответ на повышенную обеспокоенность по поводу энергетической безопасности и надежности глобальных торговых потоков, а некоторые из них стремятся уменьшить зависимость от импортируемых ископаемых видов топлива. Тем самым новый виток нестабильности на нефтяном рынке и кратно возросшие риски для поставок нефти и СПГ через Ближний Восток усилили позиции возобновляемой энергетики и возродили интерес к атомной энергетике.

Одновременно отмеченные геополитические события в Венесуэле и военная кампания США и Израиля против Ирана дают основание выделить применение вооруженных сил в качестве нового фактора глобальной энергобезопасности.

Надежное обеспечение электроэнергией как внутренний фактор энергетической безопасности

Анализ развития глобальной энергетики свидетельствует, что электроэнергия остается самым динамичным компонентом мирового спроса на энергию. Спрос на электроэнергию продолжает расти быстрыми темпами, причем за последнее десятилетие потребление электроэнергии растет вдвое быстрее, чем общий спрос на энергию. Индустриализация, электрификация конечного использования, мобильность, цифровизация, урбанизация и искусственный интеллект одновременно увеличивают этот спрос. Как и в прошлые эпохи роста населения, увеличения доходов и внедрения технологий, множество структурных факторов складываются, а не заменяют друг друга.

Ожидается, что мировой спрос на электроэнергию будет и дальше расти опережающими темпами в результате развития электрификации, в том числе транспорта, роста потребностей в охлаждении и быстрого расширения дата-центров. При этом более 80 % увеличения мировой выработки электроэнергии уже сейчас обеспечивается возобновляемыми источниками и ядерной энергией.

Рассматривая проблемы развития электроэнергетики и исходя из того, что безопасность электроснабжения – это способность электроэнергетической системы обеспечивать бесперебойную доступность электроэнергии путем противостояния и восстановления после сбоев и непредвиденных обстоятельств, участники лондонского саммита по энергобезопасности сделали следующий вывод. По мере того как роль электроэнергетики расширяется во всех секторах и экономиках, безопасность поставок должна рассматриваться не только как техническая проблема, но и как вопрос стратегической важности. Они признали, что ВИЭ и ядерная энергетика способствуют диверсификации и энергетической безопасности, снижая подверженность волатильным рынкам ископаемого топлива, а также обеспечивая значительную экономию для потребителей [26].

Тем самым электроэнергетическая безопасность объединяет все действия – технические, экономические и политические, – предпринимаемые для максимального повышения степени безопасности в контексте энергетического перехода, киберсобытий и климатических воздействий, как краткосрочных, так и долгосрочных.

 Важным дополнительным фактором повышения роли и значимости электроэнергетики в обеспечении энергетической безопасности является бум ИИ и дата-центров, которые становятся крупнейшими потребителями электроэнергии, причем электроэнергии постоянно высокого качества.

По имеющимся данным, в течение последних шести лет потребление энергии дата-центрами ежегодно увеличивалось в два раза[12] [46].

Именно поэтому крупные центры обработки данных (ЦОД) начинают размещать вблизи газовых месторождений и других надежных источников первичной энергии и электроэнергии. Примеры – крупные дата-центры Amazon и Oracle в ОАЭ и Бахрейне, ЦОД Oracle в Дубае. Корпорация Microsoft инвестировала миллиарды долларов в развитие таких центров в ОАЭ. Amazon запустил проекты дата-центров в Саудовской Аравии стоимостью более 5 млрд долларов. Илон Маск анонсировал создание крупного ЦОД в Саудовской Аравии (проект будет реализован совместно с NVIDIA, чипы которой будут использоваться). В течение следующих пяти лет Humain намерена построить в Саудовской Аравии несколько ЦОД мощностью до 500 МВт, которые получат сотни тысяч передовых ускорителей NVIDIA [39].

Крупные ЦОД в ближайшем будущем разместятся вблизи американских газовых месторождений в Техасе. О проектах суммарной мощностью 4 ГВт с реализацией до 2027 года заявили ведущая американская нефтегазовая компания Chevron и поставщик газовых турбин GE Vernova, дочерняя компания General Electric [47]. Подключение дата-центров к угольным электростанциям также не исключается. В апреле 2025 года президент США Дональд Трамп подписал указ, направленный на возрождение угольной промышленности как важной компоненты национальной энергетической стратегии США. Указ прямо связывает поддержку угольной генерации с растущими потребностями ЦОД, особенно тех, что обслуживают ИИ-сферу [20]. И подобные примеры можно продолжать и продолжать.

Как полагает доктор Сара Вахшури (Sara Vakhshouri), основатель и президент SVB Energy International[13], ожидается, что бум на ИИ приведет к росту спроса на электроэнергию, какого мир не видел за последние десятилетия. Крупномасштабные дата-центры, учебные кластеры и вычислительные системы на базе ИИ потребляют огромное количество энергии, работают непрерывно и требуют исключительно надежной энергии [49]. И делает вывод: именно надежная, недорогая и обильная энергия будет определять, какие страны возглавят следующий этап технологических инноваций. Таким образом, ИИ объединил энергетическую политику с национальной безопасностью, поскольку способность управлять алгоритмами все больше определяет экономическую и национальную безопасность, а также геополитическую силу [49].

Однако быстрое развитие ИИ и ЦОД выявило еще одну проблему в энергетике, напрямую связанную с энергетической безопасностью, – отставание развития энергетической инфраструктуры. Дата-центры строятся быстрее, чем создаются новые мощности в электрогенерации или пропускные мощности электросетей. Тем самым рост спроса на электроэнергию в результате развития ИИ (наряду с электрификацией транспорта и производства) вновь вызвал широкие дебаты об энергетической безопасности, надежности и доступности энергии. Особенно острыми они стали в Евросоюзе, где уже в настоящее время крупнейшие агломерации FLAPD (аббревиатура, состоящая из первых букв названий городов на латинице: Франкфурт, Лондон, Амстердам, Париж, Дублин) потеряли способность наращивать вычислительные мощности.

В США эти дебаты вышли на уровень президента страны и завершились тем, что в конце 2025 года Дональд Трамп объявил чрезвычайное положение в области энергетики, назвав энергетическую устойчивость приоритетом национальной безопасности. Он также создал Национальный совет по энергетическому доминированию[14] для координации федеральной политики в области производства, инвестиций, безопасности цепочек поставок, включая критически важные минералы, и инноваций, чтобы сохранить конкурентоспособность США в области ИИ и энергоемких отраслей [49].

Увеличение инвестиций в развитие электросетей стало макроэкономической необходимостью, поскольку заторы и задержки в поставках электроэнергии напрямую приводят к росту затрат на ее доставку и увеличению риска отключения [50]. По мере того как экономики становятся все более электрифицированными, сбои в надежности энергосистемы все чаще имеют последствия для всей экономики. Недавние инциденты иллюстрируют масштаб этого воздействия: крупная авария электропередачи в Чили в феврале 2025 года оставила почти всю страну без электроэнергии примерно на 17 часов, а в Испании и Португалии в апреле 2025 года произошло отключение электроэнергии, длившееся более 10 часов. Независимо от технических причин, эти события подчеркивают растущую экономическую стоимость отключений во все более электрифицированных экономиках и усиливающуюся ценность устойчивости систем [50].

Тем не менее развитие электросетей не успевает за ростом электрогенерации и потребностей в электрификации. Симптомы этого отставания уже заметны: задержки в поставках электроэнергии и подключении новых генераций и спроса, более резкое сокращение ветровой и солнечной энергии, а также более частые негативные цены на оптовых рынках.

Еще одна внутренняя угроза энергетической безопасности – устаревающая энергетическая инфраструктура, которая требует значительных модернизаций не только для обеспечения энергетического перехода, но и просто для нормальной экономической жизни государства. Ярким напоминанием об уязвимостях энергетических сетей и примером того, чем грозит их недооценка, служит отключение электроэнергии на северо-востоке США 14 августа 2003 года. Тогда в результате масштабного сбоя без электричества остались около 50–55 млн человек в северо-восточных штатах США и канадской провинции Онтарио. Были отключены 263 электростанции, включая 10 АЭС в США и Канаде. Авария привела к транспортному коллапсу (закрылись аэропорты, застряли пассажиры в метро), сбоям в работе коммуникаций (сотовая и телефонная связь), проблемам с водоснабжением и другим негативным последствиям. Ущерб экономике двух стран оценивался в диапазоне от 6 до 10 млрд долларов [52–54].

В целом же, по оценкам МЭА, недавние ежегодные сбои в эксплуатации критически важной энергетической инфраструктуры повлияли на энергоснабжение более 200 млн домохозяйств по всему миру. Основным фактором являются погодные риски: засухи ограничивают производство гидроэнергетики и некоторых тепловых генераторов, а штормы, наводнения и лесные пожары вынуждают отключить работу и наносят ущерб активам различных генерационных и сетевых технологий. Линии электропередачи особенно уязвимы: сети передачи и распределения затрагиваются примерно в 85 % случаев [50]. В то же время кибератаки и другие вредоносные риски становятся все более заметными по мере того, как энергетические системы становятся все более цифровыми и взаимосвязанными.

В заключение несколько слов о новейших факторах энергобезопасности и о роли глобального сотрудничества в реализации ее задач и задач энергоперехода.

Выше уже было показано, как развитие ИИ и дата-центров стало дополнительным фактором повышения роли и значимости электроэнергетики в обеспечении энергетической безопасности. Но следует особо отметить, что и искусственный интеллект, и цифровые инновации сами по себе водоемки, поэтому их дальнейшее развитие грозит усугубить дефицит воды, важнейшего природного ресурса. Тем самым развитие ИИ и дата-центров одновременно влияет на состояние энергетической безопасности и устойчивости водопотребления, грозя породить новые гидрополитические конфликты.

Об этой проблеме впервые предельно четко было сказано на ПМЭФ-2026, где Ретно Марсуди, специальный посланник Генерального секретаря ООН по водным ресурсам, особо предупредила: искусственный интеллект и цифровые инновации сами по себе водоемки и не должны усугублять дефицит этого ресурса. В ответ на эту озабоченность Дэвид Окпатума, соучредитель Организации по развитию и сотрудничеству в Африке (DevCA), выступая 3 июня 2026 года на специальной сессии «Вызовы и перспективы международного водного сотрудничества: вода как фактор устойчивого развития», предложил рассматривать воду не как тему политики охраны окружающей среды, а как вопрос национальной и международной безопасности [55]. Коснулся этой проблемы и главный исполнительный директор, председатель правления ПАО «НК “Роснефть”» И. И. Сечин, добавив, что к 2030 году потребление воды центрами обработки данных может почти удвоиться [56].

Отметим, что особую остроту эта проблема приобретает, когда речь заходит о трансграничных водных ресурсах, что грозит активизировать и такой фактор энергобезопасности, как применение вооруженных сил. Значимость этого фактора для энергобезопасности сейчас особенно хорошо видна на Ближнем Востоке, где военные действия США и Израиля против Ирана привели к многомесячной блокировке Ормузского пролива и новому глобальному нефтегазовому кризису.

Специалистами обсуждаются и такие факторы энергобезопасности, как:

• экстремальные погодные явления и защита энергетической инфраструктуры от климатических нарушений;
• угрозы как физической, так и цифровой инфраструктуре от кибератак;
• адаптация энергетических систем для противостояния нарушениям и способность к управлению спросом;
• ключевые цепочки поставок оборудования, особенно для нефтепереработки, и компонентов электросети, поскольку торговые ограничения, узкие места и геополитические рычаги могут замедлить внедрение и повысить затраты и др.

Однако изучение этих факторов в настоящее время находится в начальной стадии, а разработка практических мер по их нейтрализации – практически на нулевом уровне.

Анализ ситуации в сфере обеспечения энергобезопасности дает основание сделать вывод, что по мере того, как глобальные проблемы становятся все более сложными и взаимосвязанными, достижение устойчивости как основы глобальной энергобезопасности будет все больше и больше зависеть от масштабов и степени сотрудничества между странами мира и основными энергетическими компаниями. Сотрудничества, которое было основательно подорвано в последнее десятилетие, доказательством чего является фактически полный разрыв энергетических взаимоотношений России со странами Запада [39].

Подобная ситуация зарубежными специалистами видится и оценивается по-разному. Так, в работах Всемирного экономического форума отмечается, что, несмотря на «препятствия для многосторонности», некоторые области сотрудничества оказываются устойчивыми, что свертывание связей с Россией приводит к эволюции глобального сотрудничества, а не к его прекращению. В результате глобальное сотрудничество в целом демонстрирует устойчивость, хотя ситуация в различных его сферах отличается диаметрально: если в сфере климата и технологий оно получило значительное развитие, то в сфере здравоохранения и торговли в целом осталось на прежнем уровне, а сотрудничество в области мира и безопасности резко снизилось [57].  

В целом же глобальное сотрудничество находится ниже необходимого уровня для решения критически важных экономических и экологических проблем и проблем безопасности. Для его развития до необходимого уровня в сложившемся сложном и неопределенном геополитическом контексте требуется открытый и конструктивный диалог, который является ключевым фактором для выявления потенциальных путей сотрудничества, способствующих продвижению общих интересов.

Однако многие западные аналитики и специалисты, исключая Россию из сферы своего анализа и исходя только из мира без нее, полагают, что полномасштабное партнерство и сотрудничество возможно и в рамках раздробленного, фрагментированного мира, то есть в каждой из его частей.

И надо понимать, что призывы политически нейтральных и непредвзятых по отношению к России специалистов к необходимости международного сотрудничества в целях обеспечения глобальной энергобезопасности (которые можно только приветствовать) в сложившихся международных отношениях в ближайшие годы, а то и десятилетия реальных результатов не дадут.

Статья подготовлена по результатам работ, выполненных в рамках Госзадания ИПНГ РАН (тема № FММЕ-2025_0012) «Фундаментальный базис инновационных, цифровых технологий прогноза, поиска, разведки и освоения нефтегазовых ресурсов (фундаментальные, поисковые, прикладные, экономические и междисциплинарные исследования до 2030 года)».

[1] Эти вопросы подробно рассмотрены автором статьи в целом ряде работ [3–7 и др.], а также в [2].

[2] См., например, [11].

[3] Эта двойственность и непоследовательность подхода к России зародилась еще в конце 90-х годов ХХ века. Однако своего «развития» она достигла уже на следующем этапе, когда обвинения в «ресурсном национализме», «энергетическом шантаже», «использовании энергоресурсов как оружия», «политических манипуляциях с экспортом энергоресурсов», «угрозе использования поставок энергоресурсов в качестве инструмента политического давления» и т. д. и т. п. достигли апогея. Подробнее см. [4].

[4] Основными движущими силами этого процесса выступили сланцевая революция в США и повсеместное развитие в экономически развитых странах возобновляемых источников энергии.

[5] Подробнее об энергопереходе будет сказано ниже.

[6] “Energy security is not just about having uninterrupted access to energy, but also about securing energy supplies at an affordable price” [22, с. 184].

[7] Отметим, что Китай, который в последнее время позиционирует себя как защитника развивающихся стран и климатического лидера на мировой арене, делегата на лондонскую конференцию не направил. Ну а Россию на этот саммит никто и не приглашал.

[8] Нападение 28 февраля 2026 года США и Израиля на Иран и полное закрытие Ормузского пролива привели к новому глобальному нефтегазовому кризису и показали высокую степень реализации этих рисков.

[9] Далее для удобства все они будут называться просто критически важными полезными ископаемыми – КВПИ.

[10] В других источниках эти цифры еще больше. Так, по данным Всемирного экономического форума и МЭА по состоянию на 2025 год, Китай обеспечивает 96 % производства рафинированного графита и 95 % марганца, что имеет решающее значение для химии аккумуляторов и систем хранения энергии; контролирует 99 % производства рафинированного галлия, используемого в полупроводниках, телекоммуникационном оборудовании и военной электронике; на него приходится 74 % мирового производства рафинированного производства германия и 70 % индия, необходимого для производства волоконной оптики, солнечных панелей и современных чипов. См. Charted: China’s Grip on Critical Mineral Refining. URL: https://www.visualcapitalist.com/charted-chinas-grip-on-critical-mineral-refining/.

[11] Подробно особенности и проблемы этого фактора рассмотрены нами в [39].

[12] По прогнозам McKinsey, в период с 2022 по 2030 год потребление электроэнергии центрами обработки данных будет расти в среднем на 17 % в год, особенно в странах ОЭСР [38].

[13] SVB Energy International – глобальная стратегическая консалтинговая компания, специализирующаяся на энергетической сфере. 

[14] Концепция энергетического доминирования, введенная при Трампе, подчеркивает необходимость использования всех источников энергии и минералов для достижения энергетического изобилия и доступности. Стратегически это не подразумевает добычу одного источника за счет другого или предоставление приоритетов какому-либо пути – ископаемому, возобновляемому или ядерному — через субсидии или исключение. Вместо этого доминирование в энергетике представляет собой стратегическое согласование рынков, технологий и ресурсов, чтобы США поддерживали достаточное, надежное и доступное количество энергии для удовлетворения внутреннего спроса, стимулирования промышленного роста и поддержания геополитического влияния. Концепция делает акцент на мощности и устойчивости, а не на контроле, признавая, что сила Америки заключается в разнообразии ее энергетической базы – нефти, газа, угля, ядерной, ветровой, солнечной, гидроэнергетики и новых видов топлива – и в способности интегрировать их в целостную, ориентированную на рынок систему. В эпоху ИИ доминирование в области энергии является основой цифрового лидерства, поскольку данные, вычисления и инновации зависят от одного важного входа – избытка энергии [49].

Сообщение Эволюция понятия и новые аспекты проблем и вызовов энергетической безопасности появились сначала на Энергетическая политика.

Алексей МАСТЕПАНОВ
Главный научный сотрудник ИПНГ РАН,
д. э. н., профессор РГУ нефти и газа
им. И.М. Губкина, академик РАЕН
E-mail: amastepanov@mail.ru

Введение

Уже первые месяцы 2025 г., отмеченные необычайно высоким уровнем волатильности, подтвердили основные выводы автора о том, что на предстоящее развитие нефтяной отрасли значительное воздействие будет оказывать целый ряд событий и тенденций, которые трансформируют глобальный экономический ландшафт. Именно они, зародившиеся либо получившие развитие в 2024 г. [1], являются той базой, на которой формируются основные параметры нефтяного рынка.
Но эти же первые месяцы 2025 г. привнесли в число важнейших таких событий и тенденций и новые составляющие. И основная из них, по мнению специалистов ВЭФ, – это нестабильная торговая политика и среда, и события, происходящие в ней [2]. После беспрецедентной эскалации тарифов, введенных в отношении остального мира в апреле, США частично изменили курс, приостановив повышение пошлин для большинства своих торговых партнёров, однако нынешняя торговая среда остаётся крайне нестабильной.
Нестабильной остаётся и геополитическая обстановка. Это продолжающиеся военные действия на Украине и в секторе Газа, и новые точки напряженности в Юго-­Восточной Азии. Как отметил в апреле Пьер-­Оливье Гуринша, главный экономист Международного валютного фонда, «всплеск политической неопределенности является основным фактором экономических перспектив. Если ситуация сохранится, то рост напряженности в торговле и неопределенности значительно замедлит глобальный рост» [3].
При этом, как отмечают специалисты Фонда Хинриха (The Hinrich Foundation) , торговля и геополитика глубоко взаимозависимы и обусловлены общими экономическими интересами стран в глобальном политическом ландшафте. По мере того, как эти общие интересы становятся сильнее, корни их отношений соответственно углубляются. Эти сложные отношения служат жизненно важной нитью, которая сплетает воедино экономические интересы, доступность ресурсов, контроль над торговыми путями, региональную интеграцию и достижение геополитических целей [5]. При этом особо подчёркивается, что «ни один период в новейшей истории не перевернул международные рынки, цепочки поставок, корпоративные инвестиции и рабочую силу больше, чем тарифная политика, проводимая в первые шесть месяцев второй администрации Трампа» [6].
Неблагоприятно воздействуют на мировую экономику, грозя ей новыми потрясениями, сочетание высокого государственного долга и повышенного государственного дефицита во многих странах – как развитых, так и развивающихся, и всё более беспорядочная траектория глобального энергетического перехода.
По мере того, как мировая экономика выходит за рамки постпандемического периода, обозримое будущее, вероятно, будет определяться всё более фрагментированным экономическим ландшафтом. Эту точку зрения разделяют члены группы главных экономистов Всемирного экономического форума, 94% из которых заявили, что ожидают большей фрагментации в течение следующих трёх лет, вызванной в первую очередь геополитическим соперничеством и решениями во внутренней политике. Такая фрагментация, вероятно, создаст дополнительные барьеры для мобильности рабочей силы и передачи технологий и данных, усугубляя существующую нехватку кадров и навыков [7].
Специалисты ведущих зарубежных аналитических и прогностических центров подробно анализируют влияние этих факторов и процессов на ближайшие перспективы развития нефтяного рынка, обосновывая ими свои выводы.

Оценки развития мировой экономики

В текущем 2025 г. мировая экономика вновь переживает высокую турбулентность. После череды негативных потрясений последних лет мировая экономика в 2025 г. столкнулась с ещё одним серьезным препятствием, инициированным руководством США – использованием таможенных пошлин в качестве инструмента внешней политики. Резкое повышение США тарифов и других торговых барьеров, начавшееся в феврале 2025 г., полнейшая неопределённость дальнейших шагов американского руководства в этой области и ответной реакции стран, против которых они направлены, обострение торговых отношений между крупнейшими экономиками – всё это существенно ухудшило экономическую ситуацию в мире.
В начале апреля условия мировой торговли подверглись новому серьезному шоку, когда вторая администрация Дональда Трампа объявила о введении новых тарифов в отношении большинства торговых партнёров, причём ставки были пропорциональны дефициту двусторонней торговли товарами, в дополнение к ранее объявленным тарифам. За этим последовало резкое повышение торговых барьеров между Китаем и Соединёнными Штатами. 7 августа вступили в силу импортные пошлины, введенные в ночь на 1 августа Президентом США Дональдом Трампом в отношении 65 государств, а также части товаров из Евросоюза. На товары из 39 стран и ЕС распространяется пошлина в размере 15%, продукция ещё из 26 подпала под тарифы от 18 до 41%. В отношении остальных государств сохранится базовый тариф в размере 10%, введённый 2 апреля [8].
Эти действия администрации США привели к широкомасштабному замедлению экономического роста и ухудшению перспектив экономики в большинстве стран мира. Согласно последнему докладу Всемирного банка  «Перспективы мировой экономики», ожидается, что подобное усиление напряженности в торговле и политическая неопределённость приведут к снижению темпов роста мировой экономики в этом году до самого низкого уровня с 2008 г., за исключением прямых глобальных рецессий. Эти потрясения уже привели к тому, что текущие (от июня) прогнозы роста были снижены, по сравнению с прогнозами, сделанными в начале года, почти в 70% всех стран – во всех регионах и группах доходов. В целом же по миру это снижение составило 0,4% для 2025 г. (до 2,3% годовых ), при замедлении в большинстве экономик по сравнению с прошлым годом, и 0,3% для 2026 г. (до 2,4%) [12] (таблица 1).

По оценкам Всемирного банка, ожидается, что к 2027 г. рост мирового ВВП в 2020‑х гг. составит в среднем всего 2,5%, что является самым низким показателем за все десятилетия с 1960‑х гг. В этой ситуации больше всего пострадают беднейшие страны. К 2027 г. ВВП на душу населения в странах с высоким уровнем дохода будет примерно таким, каким он ожидался до пандемии COVID‑19, но развивающиеся страны окажутся в худшем положении, поскольку уровень ВВП на душу населения снизится у них на 6%. За исключением Китая, этим странам могут потребоваться около двух десятилетий, чтобы компенсировать экономические потери 2020‑х гг. [11].
Отметим, что даже при более высоких темпах экономического развития, которые ожидались Всемирным банком в начале 2025 г., большинство стран с низким уровнем дохода вряд ли могли перейти в категорию стран со средним уровнем дохода к середине века [13], что, естественно, скажется и на уровне их энергопотребления.
Специалисты Всемирного банка отмечают также, что международные разногласия, в частности, по поводу торговли – подорвали многие политические убеждения, которые помогли сократить масштабы крайней нищеты и повысить уровень благосостояния населения после окончания Второй мировой вой­ны. Для стран с формирующимся рынком и развивающихся экономик (ФРиРС или EMDE) возможности сократить разрыв в доходах на душу населения с более богатыми странами, стимулировать создание рабочих мест и сократить масштабы крайней нищеты, ещё более уменьшаются. Одновременно растут риски ухудшения прогнозов, включая усиление торговых барьеров, сохраняющуюся политическую неопределённость, растущую геополитическую напряжённость и увеличение числа экстремальных климатических явлений. Сложная глобальная ситуация, с которой сталкиваются ФРиРС, усугубляется тем фактом, что приток прямых иностранных инвестиций в эти страны сократился почти наполовину по сравнению с их пиковым уровнем в 2008 г. и, вероятно, останется незначительным. В результате действия всех отмеченных факторов во многих странах с низким уровнем дохода и в нестабильных развивающихся странах уровень бедности превысит допандемийный уровень [14].
При этом рассмотренные выше темпы роста могут оказаться ещё ниже в случае дальнейшего ужесточения торговых ограничений или сохранения неопределённости экономической политики, что, по мнению экспертов Всемирного банка, также может привести к усилению финансового стресса. К другим негативным рискам относятся более слабый, чем ожидалось, экономический рост в крупнейших экономиках с неблагоприятными глобальными побочными эффектами, обострение конфликтов и экстремальные погодные явления. С другой стороны, неопределенность и торговые барьеры могут уменьшиться, если крупнейшие экономики достигнут долгосрочных соглашений, направленных на устранение торговой напряженности.
По прогнозу Международного валютного фонда (МВФ – IMF) , опубликованному в июле текущего года, рост мировой экономики, рассчитанный по паритету покупательной способности, составит 3% в 2025 г. и 3,1% и 2026 г. [12] . Как и последний прогноз Всемирного банка, этот прогноз пересмотрен в сторону снижения темпов мирового экономического развития по сравнению с прогнозами, выполненными МВФ в начале 2025 г. (таблица 2).

Риски для перспектив развития в прогнозах МВФ, как и в прогнозах Всемирного банка, смещены в сторону ухудшения ситуации. При этом, как отмечалось ещё в апрельском выпуске «Перспектив развития мировой экономики» МВФ, риски для мировой экономики возросли, и ухудшение напряженности в торговле может ещё больше замедлить экономический рост [3].
Так, в случае возврата к более высоким эффективным тарифным ставкам это может привести к ослаблению экономического роста. Повышенная неопределенность может начать оказывать более сильное давление на экономическую активность, в том числе если до истечения установленных сроков введения дополнительных тарифов не будет достигнут прогресс в заключении существенных постоянных соглашений. Геополитическая напряженность может привести к нарушению глобальных цепочек поставок и росту цен на сырьевые товары. Увеличение бюджетного дефицита или повышение уровня неприятия риска может привести к росту долгосрочных процентных ставок и ужесточению глобальных финансовых условий. В сочетании с опасениями по поводу фрагментации это может вызвать новый всплеск волатильности на финансовых рынках [12].
Значительным риском предстоящего развития мировой экономики, по мнению специалистов МВФ, является устойчивость налогово-­бюджетной сферы. При сохранении текущих тенденций к концу десятилетия глобальный государственный долг может увеличиться до 100% мирового ВВП, а уровень государственного долга примерно трети стран, на долю которых приходится 80% мирового ВВП, не только выше, чем до пандемии, но и увеличивается более быстрыми темпами [16]. Озабоченность такой ситуацией высказал 29 июля 2025 г. советник по экономическим вопросам и директор департамента научных исследований МВФ Пьер-­Оливье Гуринша (Pierre-­Olivier Gourinchas), представляя очередной выпуск «Перспектив развития мировой экономики». Он же от имени МВФ призывал правительства стран мира к благоразумию, улучшения сотрудничества и расширению поддержки уязвимых стран, сталкивающихся с конфликтами, долговым бременем и изменением климата [17, 11, с. 15].
Положительным моментом является то, что глобальный рост может повыситься, если торговые переговоры приведут к предсказуемым условиям и снижению тарифов. Меры экономической политики должны обеспечивать уверенность, предсказуемость и устойчивость путём снижения напряжённости, поддержания ценовой и финансовой стабильности, восстановления бюджетных резервов и проведения крайне необходимых структурных реформ [12].
Специалисты МВФ особо отмечают, что неопределённость в мире остается повышенной, несмотря на снижение США эффективных тарифных ставок. Несмотря на то, что принятие 3 июля 2025 г. палатой представителей конгресса США «Большого прекрасного законопроекта» Президента Дональда Трампа (The One Big Beautiful Bill) [18] прояснило краткосрочный курс налогово-­бюджетной политики США, оно усилило неопределённость в отношении более долгосрочной устойчивости государственных финансов. При этом глобальные финансовые условия смягчились. С учётом этих факторов, считают специалисты МВФ, мировая экономика по-прежнему находится в стабильном состоянии, но структура экономической активности говорит о нарушениях, связанных с тарифами, а не базовой устойчивости. Как результат, ожидается, что темпы роста мировой экономики замедлятся. В целом же, прогнозы Всемирного банка и МВФ достаточно тесно коррелируют, что видно из таблицы 3.

Своё видение среднесрочной перспективы развития глобальной экономики и её составляющих даёт и секретариат ОЭСР в регулярных публикациях Экономического обзора ОЭСР (OECD Economic Outlook), подготовленных департаментом экономики ОЭСР (таблица 4).

Как и другие прогностические центры, ОЭСР исходит из того, что перспективы развития мировой экономики становятся всё более сложными. Существенное повышение торговых барьеров, ужесточение финансовых условий, снижение деловой активности и доверия потребителей, а также усиление политической неопределённости – всё это оказывает заметное негативное воздействие на перспективы экономического роста. В частности, в Экономическом обзоре ОЭСР, вышедшем в июне 2025 г., особо отмечается, что «в последние несколько месяцев мы наблюдали значительное увеличение торговых барьеров, а также неопределённость в экономической и торговой политике. Этот резкий рост неопределённости негативно повлиял на доверие бизнеса и потребителей, и будет сдерживать торговлю и инвестиции. В этой сложной и неопределённой обстановке мы понизили наши прогнозы роста. В настоящее время мы прогнозируем, что глобальный экономический рост снизится с 3,3% в 2024 г. до скромных 2,9% в 2025 и 2026 гг. Ухудшение экономических перспектив будет ощущаться во всём мире, почти без исключения. Снижение темпов роста и сокращение объёма торговли скажутся на доходах и замедлят рост числа рабочих мест» [20, с. 9].
В июльском экономическом обзоре также отмечается, что существует риск того, что протекционизм и неопределенность в торговой политике ещё больше возрастут и что могут быть введены дополнительные торговые барьеры, как США, так и их партнёрами. И делается вывод: «Согласно нашим расчетам, дополнительные тарифы ещё сильнее снизят перспективы глобального роста и подстегнут инфляцию, что ещё больше замедлит глобальный экономический рост» [20, с. 9].
Ухудшение перспектив роста мирового производства в краткосрочной перспективе на фоне растущих сложностей отражают и прогнозы Института энергетического перехода Кирни (Kearney Energy Transition Institute). Несмотря на эти сложности и проблемы, прогноз этого института также определяет области возможностей развития. Достижения в области генеративного искусственного интеллекта и квантовых вычислений могут способствовать повышению производительности. А некоторые регионы могут получить сравнительное преимущество в меняющейся операционной среде, отмечается в нём. Так, во всех базовых сценариях прогноза Института Кирни Ближний Восток и Африка, поддерживаемые ОАЭ и Саудовской Аравией, опередят Азию и Австралазию в качестве самого быстрорастущего региона в мире, сохраняя устойчивый рост на фоне глобальных торговых потрясений [7].
Совместно с Oxford Economics, Институт Кирни в мае 2025 г. разработал несколько сценариев возможного экономического развития в мире на период до 2027 г. Эти сценарии исходят из того, что особенно важными для определения будущего мировой экономики в этот период будут следующие пять факторов:
геополитические риски;
промышленная политика и тарифы;
институциональная стабильность;
технологические прорывы;
ухудшение состояния окружающей среды.
С учётом их сильного влияния, высокой неопределённости и независимости друг от друга, были разработаны следующие четыре сценария, которые представляют собой вероятный диапазон потенциальных вариантов будущего:
Переподключения и устойчивость (Rewiring and Resilience). Торговые сделки заключаются после перестройки цепочек поставок, деэскалации геополитической напряженности и стимулирования экономического роста.
Эрозия фундамента (Eroded Foundations). Институциональные и управленческие сбои выходят на первый план, усиливая политическую неопределённость и усугубляя препятствия для экономического роста.
Поломка системы (System Breakdown). Всплеск геополитических рисков усугубляется институциональными сбоями, которые ввергают мировую экономику в глубокую рецессию.
Обращение внутрь себя (Turning Inward). Экономическая фрагментация ускоряется, но стабилизация институтов и акцент на внутренней устойчивости смягчают препятствия на пути экономического роста.
Численные данные этих сценариев в сравнении с базовым сценарием прогноза показаны в таблице 5. Как видим, эти оценки существенно ниже, чем соответствующие оценки Всемирного банка, МВФ и секретариата ОЭСР (таблицы 3 и 4).
С учётом того, что, помимо фрагментации торговли и изменений тарифной и промышленной политики, впереди, вероятно, будет усиление геополитического конфликта и разрушительная корректировка налогово-­бюджетной политики, ухудшили свои прогнозы роста на 2025 г., по сравнению с январём, и другие экономические и финансовые учреждения.
Эти изменения привели к усилению неопределённости в мировой торговой политике, показатели которой за последние несколько месяцев достигли исторических максимумов. Это отражает неопределённость в отношении сохранения действующих тарифных ставок, их применения, а также масштабов и сроков возможных ответных мер. Новые тарифные меры свидетельствуют об усилении тенденции к повышению торговых ограничений, наблюдавшейся в последние годы, со значительным риском дальнейшего ужесточения. Прогнозируется снижение общей инфляции в мире до 4,2% в 2025 г. и 3,5% в 2026 г., при этом страны с развитой экономикой вернутся к целевым показателям раньше, чем страны с формирующимся рынком и развивающиеся страны.
От всех этих флуктуаций будут зависеть и мировые цены на сырьевые товары, и состояние нефтяного рынка. По прогнозам ВБ, общие цены на сырьевые товары снизятся на 10% в 2025 г. и продолжат снижаться в 2026 г. – в основном из-за падения цен на нефть [11].

Оценки развития нефтяного сектора мировой экономики

Среднесрочным прогнозированием различных аспектов и составляющих нефтяного сектора мировой экономики занимаются многие и многие десятки, если не сотни, самых различных организаций – аналитических и прогностических агентств и центров, банков, нефтегазовых и энергетических компаний, научных институтов, университетов и др.
Однако организаций, которые бы регулярно, на постоянной основе разрабатывали комплексные среднесрочные прогнозы развития нефтяного сектора мировой экономики всего несколько. Это Международное энергетическое агентство – МЭА (International Energy Agency – IEA), Управление энергетической информации – УЭИ США (U. S. Energy Information Administration – EIA) и секретариат ОПЕК (OPEC Secretariat). Оценки развития нефтяных рынков МЭА, УЭИ США и секретариат ОПЕК делают ежемесячно. Ежемесячно эти оценки и корректируются в зависимости от складывающейся ситуации с производством, потреблением и ценами нефти, а также другими рыночными и внерыночными факторами.
Рассмотрим кратко две основные составляющие среднесрочных прогнозов этих организаций – потребление/спрос и производство/поставки нефти и других видов жидкого топлива, выполненных в июне – августе 2025 г.
Оценки спроса на нефть и другие жидкие углеводороды. В своих прогностических исследованиях МЭА, как и другие основные мировые аналитические центры, даёт развернутый анализ перспектив развития нефтяного рынка и спроса на нефть и другие жидкие углеводороды. На фоне геополитической напряжённости и повышенной неопределённости в отношении глобальных экономических перспектив, рассмотренных в предыдущем разделе, нефтяные рынки претерпевают значительные изменения, поскольку ключевые факторы роста спроса и предложения в последние годы начинают ослабевать. В связи с подобными изменениями в короткие сроки кардинально меняются и оценки предстоящего развития нефтяного сектора мировой экономики.
Так, начатая США 2 апреля 2025 г. и обещанная ещё в начале года самая масштабная в современной истории торговая/тарифная вой­на создала новые серьёзные предпосылки для усиления дисбаланса на мировом рынке – Президент США Дональд Трамп объявил о введении масштабных импортных пошлин для всех основных торговых партнёров США.
Эти меры – рост пошлин на весь американский импорт от 10 до 50% – коснулись более 180 стран мира, и мир, образно говоря, «зашатался»: мировые фондовые рынки тут же отреагировали на эту новость снижением своих показателей (только за первые 2 дня и рынки акций, и цены на нефть обвалились более чем на 10%); резко возросли риски мирового спроса на нефть, связанные с перспективами роста мировой экономики в условиях вводимых торговых пошлин со стороны США и ответных пошлин.
Дополнительно на ситуацию на мировом рынке нефти повлияло и повышение на 0,59 млн б/с, до 103,6 млн б/с мировых поставок нефти в марте, вызванное увеличением добычи в странах, не входящих в ОПЕК+, и заметным смягчением тарифной политики США в отношении Канады и Мексики, а также усилением санкционной риторики в отношении экспорта иранской нефти.
Как отметило МЭА, «после периода относительного спокойствия мировые нефтяные рынки были взбудоражены шквалом объявлений о торговых тарифах в начале апреля». Эталонные цены на сырую нефть упали до самого низкого уровня за четыре года на фоне резкой эскалации напряжённости в торговле и перспективы увеличения поставок из некоторых стран ОПЕК+ [21].
В результате уже к середине апреля МЭА и EIA снизили прогнозы по темпам роста мирового спроса на нефть в 2025 г. примерно на 30%. Одновременно МЭА заявило, что масштабные пошлины Д. Трампа против торговых партнёров США также отпугивают сланцевых бурильщиков, которые сталкиваются с более высокими затратами на сталь и оборудование. Соответственно, МЭА понизило прогноз мирового спроса на нефть и добычи нефти в США на 2025 г. [21].
Но уже в «Oil 2025. Analysis and forecast to 2030» и «Oil Market Report – June 2025», вышедших в июне 2025 г., МЭА прогнозирует, что мировой спрос на нефть в 2025 г. увеличится по сравнению с предыдущим годом на 0,7 млн б/с (это самый низкий темп роста с 2009 г., за исключением резкого снижения во время пандемии COVID‑19 в 2020 г.) . МЭА ожидает, что к 2026 г. мировой спрос на нефть вырастет на 0,72 млн б/с, достигнув, в общей сложности, 104,5 млн б/с, а в следующем году возрастёт до 105,1 млн б/с [22], [23].

Правда, уже к концу текущего десятилетия глобальный спрос на нефть и другие виды жидкого топлива выйдет, по оценкам МЭА, на «плато». Динамика фактического развития мирового спроса на нефть в 2019–2024 гг. и его прогнозных оценок на 2025–2027 гг. по основным регионам мира, сделанных в июне 2025 г., показана в таблице 6.
В своих работах МЭА особо подчёркивает, что в 2025–2027 гг. продолжится тренд на рост спроса на нефть со стороны стран, не входящих в ОЭСР, особенно стран с формирующимся рынком и развивающихся стран (рис. 1). И это при том, что Китай, который уже более десяти лет стимулирует рост мирового спроса на нефть, скорее всего, увидит пик своего потребления нефти уже в 2027 г. после всплеска продаж электромобилей и реструктуризации своей экономики [24]. Ведущими же странами в росте мирового спроса на нефть уже сейчас становятся Индия и другие развивающиеся экономики Азии [25].
Однако уже в августовском отчёте МЭА признаёт, что потребление нефти в странах с формирующимся рынком и развивающихся странах оказалось слабее, чем ожидалось ранее, при этом спрос на нефть в Китае, Бразилии, Египте и Индии был пересмотрен в сторону понижения по сравнению с отчётом за прошлый месяц [26].
В рассматриваемый период эксперты МЭА прогнозируют и продолжение изменений структуры потребления жидкого топлива при общем замедлении темпов его роста. Основными факторами этого замедления как раз и являются структурные факторы – незначительный глобальный экономический рост и ускоряющееся замещение нефти в транспортном секторе и секторе электрогенерации.
Начиная с 2026 г., основная часть роста спроса на нефть приходится на нефтехимию, чему способствует неуклонный рост мировых поставок ШФЛУ, и продолжающийся переход на биотопливо. Удельный же вес использования нефти на другие, традиционные цели, сокращается (рис. 2). В результате спрос на сырую нефть со стороны традиционных потребителей к концу рассматриваемого периода «похоже, стабилизируется на уровне около 84 млн б/с». Как следствие, выбросы CO2 от использования нефти, по прогнозам МЭА, достигнут максимума к 2027 г. [22, с. 11].
3 августа 2025 г. восемь стран ОПЕК+ (Россия, Саудовская Аравия, Ирак, ОАЭ, Кувейт, Казахстан, Алжир и Оман) договорились об увеличении добычи нефти в сентябре на 0,548 млн б/с. В организации уточнили, что, принимая такие меры, страны учли устойчивые перспективы мировой экономики и текущие благоприятные рыночные показатели, отражённые в низких запасах нефти [27].
При этом рост мировой добычи нефти столкнётся в последние три месяца 2025 г. с ослаблением спроса, особенно в Азии, поскольку потребление нефти падает в Китае, Индии и Бразилии, которые оказались под угрозой высоких американских пошлин. В результате этого предложение нефти на рынке вырастет на 2,5 млн б/с и опередит спрос, создавая потенциал дисбаланса на рынке. Избыток примерно в 2 млн б/с, считают в МЭА, сохранится до 2026 г. «Последние данные демонстрируют вялый спрос в ведущих экономиках, и, учитывая низкий уровень потребительской уверенности, резкое восстановление в ближайшее время маловероятно», – отмечается в августовском Oil Market Report МЭА [26].
Прогнозные оценки глобального потребления нефти и других видов жидкого топлива EIA в основном согласуются с соответствующими оценками МЭА. Так, в апреле оно понизило прогнозы роста мирового спроса на нефть на 2025 и последующие годы, сославшись на потенциальное снижение экономической активности из-за усиливающейся торговой вой­ны США с Китаем. Оно также резко сократило свои прогнозы цен на нефть и ухудшило прогноз роста добычи нефти в США на 2025 и 2026 гг. из-за неопределённости спроса [28].
Как и у МЭА, оценки EIA, сделанные в августе 2025 г., выше соответствующих оценок июля, и указывают на продолжающийся рост мирового потребления жидкого топлива, при этом спрос вырастет на 0,98 млн б/с в 2025 г. и на 1,09 млн б/с в 2026 г. в годовом исчислении. Этот рост почти полностью обусловлен странами, не входящими в ОЭСР. В этих странах ожидается увеличение спроса на нефть на 0,98 млн б/с в 2025 г., и на 1,12 млн б/с в 2026 г.

Напротив, спрос на нефть в странах ОЭСР в 2025 г. останется на уровне предыдущего года, и будет практически неизменным в следующем году (рост на 0,07 млн б/с). Ускорение потребления нефти в странах, не входящих в ОЭСР, сосредоточено в Азии, причем Индия и Китай вносят наибольший вклад в соответствующий рост в оба года (таблица 7).

Прогнозные оценки потребления и производства нефти секретариата ОПЕК традиционно более оптимистичны, чем МЭА и EIA, поскольку исходят из того, что нефть и природный газ ещё долгое время будут оставаться основой мирового энергопотребления.
Однако в отчёте Monthly Oil Market Report (the “MOMR”) за июнь 2025 г. прогноз роста мирового спроса на нефть на 2025 г. был немного пересмотрен в сторону снижения – до 1,3 млн б/с.
Эта незначительная корректировка была объяснена как последними статистическими данными за первый квартал 2025 г., так и ожидаемым влиянием на нефтяной спрос недавно объявленных тарифов США и осталась практически неизменной как в июльском, так и в августовском отчётах. В MOMR за август в странах ОЭСР в 2025 г. прогнозируется рост спроса на нефть примерно на 0,1 млн б/с, в то время как в странах, не входящих в ОЭСР, – на 1,2 млн б/с. Рост спроса на нефть на фоне благоприятной экономической активности продолжится и в 2026 г. (таблица 8).

Сравнительный анализ ежемесячных оценок развития нефтяного рынка секретариата ОПЕК, EIA США и МЭА регулярно выполняется экспертами Международного энергетического форума – МЭФ (International Energy Forum – IEF)  в целях информирования участников симпозиума МЭА-МЭФ-ОПЕК по энергетическим перспективам, который МЭФ ежегодно проводит в Эр-­Рияде в рамках трехсторонней рабочей программы. Основные результаты такого анализа по итогам августовских прогнозов таковы (см. таблицу 9):
Прогноз роста мирового спроса ОПЕК является самым высоким среди рассмотренных прогнозов. Он составляет 1,3 млн б/с в 2025 г. и 1,4 млн б/с в 2026 г. При этом спрос в странах ОЭСР увеличивается примерно на 0,1 млн б/с в 2025 г. и на 0,2 млн б/с в 2026 г. Это на 0,1 млн б/с выше предыдущей оценки, что обусловлено благоприятными макроэкономическими условиями. В то же время спрос в странах, не входящих в ОЭСР, увеличивается в течение обоих лет на 1,2 млн б/с.
Рост мирового спроса на жидкое топливо EIA во второй половине 2025 г. увеличится на 1,6 млн б/с, что приведёт к более быстрому наращиванию запасов почти на 0,5 млн б/ с. Это соответствует росту на 1 млн б/с в годовом исчислении в целом в 2025 г. В 2026 г. спрос на нефть вырастет ещё на 1,2 млн б/с в годовом исчислении, увеличившись на 0,3 млн б/с за весь год по сравнению с оценкой прошлого месяца. МЭФ также отмечает, что EIA в последние месяцы проводит самую большую корректировку спроса в сторону его повышения среди всех трёх агентств.
Последний прогноз МЭА по росту мирового спроса немного снизился, сохранив самый низкий прогноз среди трёх агентств. В августовском Oil Market Report МЭА прогнозирует, что мировой спрос на нефть в 2025 г. увеличится примерно на 0,7 млн б/с в годовом исчислении, достигнув 103,7 млн б/с. Это на 0,1 млн б/с меньше, чем показатели, опубликованные в июне в Oil 2025 и Oil Market Report. Рост спроса во втором квартале 2025 г. полностью обусловлен регионами, не входящими в ОЭСР, в то время как потребление в странах ОЭСР остаётся практически неизменным, поскольку в Японии зафиксирован самый низкий уровень потребления нефти за последние десятилетия. Прогноз на 2026 г. показывает аналогичные темпы расширения: спрос вырастет на 0,7 млн б/с в годовом исчислении и достигнет 104,4 млн б/с.
Прогнозы по трём рассмотренным агентствам продолжают расходиться: различия в прогнозах мирового спроса достигают 1,4 млн б/с в 2025 г. и 2,1 млн б/с в 2026 г. против 1,1 млн б/с в 2024 г.
Прогнозные оценки добычи нефти и производства других жидких углеводородов. Ещё в начале 2024 г. МЭА прогнозировало, что мировые поставки нефти в течение ближайших лет будут продолжать расти, хотя и замедляющимися во времени темпами. Пересмотр их в сторону снижения продолжился и в 2025 г.

Так, если в январском обзоре Oil Market Report прогнозировалось, что мировые поставки нефти вырастут в 2025 г. на 1,8 млн б/с (до 104,7 млн б/с), то в апрельском выпуске, на фоне быстро меняющейся макроэкономической ситуации, – только на 1,2 млн б/с, до 104,1 млн б/с. При этом ожидалось, что добыча нефти прежде всего вырастет в странах, не входящих в ОПЕК+ [32], [21].
На оценки июньского Oil Market Report значительное влияние оказало «неожиданное решение восьми членов ОПЕК+» утроить запланированное увеличение добычи на май до 0,411 млн б/с. «Неожиданное», так как эти страны с ноября 2023 г. были сторонниками добровольного сокращения своей добычи. В связи с этим МЭА прогнозирует, что поставки из стран, не входящих в ОПЕК, и ШФЛУ ОПЕК увеличатся на 1,5 млн б/с в 2025 г. и на 1,1 млн б/с в 2026 г. в годовом исчислении [33]. Что касается поставок из остальных стран, то МЭА и в июньском Oil Market Report, и в «Oil 2025. Analysis and forecast to 2030» прогнозирует рост примерно на 1,3 млн б/с в 2025 г. и на 1 млн б/с в 2026 г. (таблица 10).

В июльском выпуске Oil Market Report МЭА вновь повысило уровень мировых поставок нефти: до 105,1 млн б/с в 2025 г. и до 106,4 млн б/с в 2026 г. При этом примерно половина роста будет приходиться на производителей, не входящих в ОПЕК+. Интересно также отметить, что в этом выпуске МЭА прогнозирует рост предложения в США на уровне 0,5 млн б/с, что почти вдвое превышает оценку EIA США [34].
В августе этого года рост мировых поставок нефти был ещё раз пересмотрен в сторону повышения на 0,37 млн б/с, до 105,5 млн б/с в 2025 г., и на 0,62 млн б/с, до 107,4 млн б/с в 2026 г. Это повышение было сделано после того, как восемь членов ОПЕК+, которые должны были добровольно сократить добычу, договорились 3 августа увеличить её ещё на 0,547 млн б/с в сентябре, полностью отменив согласованные в ноябре 2023 г. сокращения добычи на 2,2 млн б/с . Таким образом, августовская корректировка прогноза была связана исключительно с пересмотром оценки добычи в странах ОПЕК+.
В результате на нефть и ШФЛУ ОПЕК+ теперь будет приходиться 1,1 млн б/с роста поставок в этом году и 0,89 млн б/с в 2026 г. Соответственно, сами суммарные объёмы добычи сырой нефти и ШФЛУ ОПЕК+ составят 77,3 млн б/с в 2025 г. и 78,7 млн б/с в 2026 г., против 77,3 и 78,3 млн б/с в июньских прогнозах.
Несмотря на значительный рост добычи странами ОПЕК+, производители, не входящие в ОПЕК+, продолжат лидировать в росте, добавляя 1,3 млн б/с в 2025 г. и 1 млн б/с в 2026 г., чему способствует рост добычи ШФЛУ в США, канадской нефти и нефти на шельфе США, Бразилии и Гайаны. Тем самым, констатирует МЭА, мировые нефтяные рынки находятся на пути к рекордному профициту в следующем году, поскольку рост спроса замедляется, а предложение увеличивается [26].
Дополнительными факторами, повлиявшими на то, что мировые поставки нефти будут расти быстрее, чем ожидалось, в этом и в следующем году, стали обеспокоенность по поводу экономических последствий изменения тарифов Президентом США, что оказало давление на уровень добычи нефти в этом году, и дополнительные санкции в отношении России и Ирана .
Специалисты EIA также весьма оптимистично видят ближайшее будущее мирового производства нефти и других видов жидкого топлива (рис. 3), причём этот оптимизм в течение года только растёт (таблица 11). При этом добыча сырой нефти в странах ОПЕК+, согласно августовскому прогнозу, составит в 2025 г. 36,56 млн б/с и в 2026 г. – 37,02 млн б/с против, соответственно, 36,09 и 36,59 млн б/с в прогнозе от 8 июля.

Значительный рост предложения нефти приведёт, по мнению американских специалистов, к новому падению цен на сырую нефть уже в ближайшие месяцы. Согласно их прогнозу, спотовая цена на нефть марки Brent упадёт с 71 долл. / барр. в июле до 58 долл. / барр. в IV кв. 2025 г., и до 49 долл. / барр. в марте и апреле 2026 г. [29].
В то же время уже состоявшееся снижение цен на нефть способствовало тому, что американские производители замедлили бурение и заканчивание скважин в этом году. В результате этого EIA уже в апреле прогнозировало, что добыча нефти в США достигнет пика на уровне 14 млн б/с уже в 2027 г. и сохранится на этом уровне до конца десятилетия, после чего начнёт стремительно снижаться. Одновременно в 2027 г. достигнет пика в 10 млн б/с и добыча сланцевой нефти, по сравнению с 9,69 млн б/с в 2025 г. [28]. В июле же американское энергетическое агентство прогнозировало, что добыча сырой нефти в США снизится с исторического максимума в 13,41 млн б/с во втором квартале 2025 г. до 13,26 млн б/с в четвёртом квартале 2026 г. [36].
В августовском прогнозе это снижение выглядит ещё более ярко: уточнив добычу во втором квартале 2025 г. до 13,46 млн б/с, EIA снизило её в четвёртом квартале 2026 г. до 13,12 млн б/с.
Одновременно низкие цены на нефть способствуют росту её стратегических запасов, которые в первом полугодии 2025 г. уже увеличились на 1,4 млн б/с. По оценкам Энергетического информационного агентства (EIA), во втором полугодии этого года они увеличатся ещё на 1,9 млн б/с, и возрастут на 2,3 млн б/с в первом квартале 2026 г. Подобный рост накопленных запасов нефти в мире в свою очередь создаст условия для дальнейшего снижения цен на неё [29].

Ежемесячные прогнозы развития нефтяного сектора мировой экономики секретариата ОПЕК (OPEC Monthly Oil Market Report – MOMR) тесно связаны и идеологически базируются на основных положениях ежегодных долгосрочных прогнозов этой организации – «Перспективы мировой нефтяной промышленности» (World Oil Outlook – WOO). Представляя на Девятом Международном семинаре ОПЕК во дворце Хофбург в Вене последний такой прогноз, выпущенный в 2025 г., генеральный секретарь ОПЕК Хайтам Аль Гайс особо отметил следующее [37]:
В этом году WOO усиливает тему, которую ОПЕК подчеркивала в последние годы: необходимость «всеобъемлющего» подхода к будущим направлениям развития энергетики и энергетической безопасности, тесно связанного с усилиями по сокращению выбросов и обеспечению устойчивого развития. WOO 2025 не рассматривает какой‑либо вид энергии изолированно и не отвергает ничего. Вместо этого требуется целостный взгляд, охватывающий реалии, которые мы видим перед собой, а также оценка множества экономических, политических и геополитических факторов неопределенности, чтобы создать картину, сосредоточенную вокруг ряда ключевых энергетических проблем.
В ближайшие десятилетия миру потребуется больше энергии, что обусловлено расширением экономического роста, увеличением населения, растущей урбанизацией, новыми энергоёмкими отраслями, такими как искусственный интеллект, и необходимостью обеспечить энергией миллиарды людей, не имеющих её.
Будущее энергетики означает разные вещи для разных людей. Для тех, у кого нет доступа к энергии, это означает необходимость в основных услугах, таких как освещение, экологически чистые способы приготовления пищи, а также возможность владения моторизованным транспортным средством или перелётов. В этой связи важно отметить, что именно в развивающемся мире, не входящем в ОЭСР, наблюдается почти весь рост спроса на энергию в течение прогнозируемого периода.
В последние годы многим политикам становится всё более очевидным, что идея быстрого отказа от нефти и газа воспринимается именно такой, какая она есть на самом деле: неосуществимой и фантастической. Многие первоначальные стратегии нулевого уровня выбросов исходили из нереалистичных сроков или мало учитывали энергетическую безопасность, доступность энергии по цене или возможность осуществимости. Теперь это мышление меняется.
Нефть лежит в основе мировой экономики и занимает центральное место в нашей повседневной жизни. Спрос на нефть продолжит расти, и пика спроса на нефть на горизонте не предвидится.
Исходя из ожидаемого влияния на спрос на нефть тарифной политики США, в августовском MOMR прогнозируется, что в 2025 г. производство жидких углеводородов в странах, не входящих в ОПЕК+, вырастет на 0,81 млн б/с по сравнению с предыдущим годом, что несколько меньше, чем прогнозировалось в начале этого года (таблица 12).

«Основными драйверами» этого роста ожидаются США, Бразилия, Канада и Аргентина. В 2026 г. производство жидких углеводородов в этих странах возрастёт ещё на 0,63 млн б/с, что почти в два раза меньше, чем прогнозировалось в начале года. При этом основными драйверами роста останутся Бразилия, США, Канада и Аргентина.
Что касается добычи нефти и других жидких углеводородов (ЖУВ), то секретариат ОПЕК прогнозные оценки добычи сырой нефти в странах ОПЕК и ОПЕК+ не публикует. Вместо них приводятся прогнозные оценки мирового спроса на нефть и другие ЖУВ и разница между ними и оценками производства ЖУВ стран вне ОПЕК+, включая ШФЛУ ОПЕК+, которую автор назвал “Расчётная величина «добычи нефти» странами ОПЕК+” (см. примечание к таблице 12).
Выполненный анализ прогнозных оценок мирового производства нефти и других ЖУВ, опубликованных МЭА, УЭИ США и секретариатом ОПЕК, свидетельствует, что эти оценки продолжают различаться. При этом в отдельные месяцы эти различия движутся даже в противоположных направлениях. Но в целом разброс этих оценок невелик, на годовом уровне всего порядка 0,4–0,8% (таблица 13).

Заключение

Проведенный анализ рассмотренных прогнозов МЭА, ОПЕК и EIA Минэнерго США позволяет сделать следующие основные выводы:
Следует согласиться с выводами экспертов МВФ о том, что неопределённость в мире остается повышенной. В сочетании с опасениями по поводу дальнейшей фрагментации мировой экономики это может вызвать новый всплеск волатильности на финансовых рынках. Геополитическая напряженность может привести к нарушению глобальных цепочек поставок и росту цен на сырьевые товары. Повышенная неопределенность может начать оказывать более сильное давление на экономическую активность.
Одновременно с фрагментацией мировой экономики происходит и фрагментация в информационном пространстве, которое традиционно используется как инструментарий государства и неправительственных организаций для решения социальных, политических, экономических или военных задач. В этих условиях краткосрочные прогнозы ведущих аналитических центров зарубежных стран и организаций, которые являются не столько прогнозами в классическом понимании этого термина, сколько возможными сценариями развития и мировой экономики, и её нефтяного сектора, становятся дополнительным инструментом лоббирования тех или иных интересов, и оценивать их необходимо с учётом этого фактора.
За последнее время прогнозные оценки развития нефтяного сектора мировой экономики на краткосрочную перспективу, выполненные МЭА, ОПЕК и EIA, демонстрируют большую конвергенцию в отношении роста как спроса, так и поставок нефти. При этом самые высокие показатели по-прежнему прогнозирует секретариат ОПЕК.
В рассмотренных прогнозах МЭА и EIA обозначилась тенденция корректировки господствующей в странах ОЭСР концепции энергоперехода, принятия точки зрения ОПЕК о том, что будущие энергетические потребности мира должны быть удовлетворены комплексно – как за счёт опережающего развития ВИЭ и технологий энергоэффективности, так и использования традиционного углеводородного топлива. Тем самым, среди политиков, инвесторов, аналитиков и потребителей получает признание более сбалансированный подход, признающий ключевую роль нефтяной промышленности в обеспечении энергетической безопасности и экономической стабильности, подход, который может привести к пересмотру тенденций, а также и объёмных показателей мирового спроса на нефть и её добычи в долгосрочной перспективе.
По мере того как вероятность скорого перемирия между Россией и Украиной снижается, растёт риск ужесточения западных санкций против России. Аналитики нидерландской банковской группы ING (Internationale Nederlanden Groep) подчёркивают: чем менее реален скорый мир, тем выше шанс, что Вашингтон пойдёт на усиление ограничений. Уже предпринят беспрецедентный шаг, нацеленный на союзника России: Президент США Д. Трамп подписал указ о повышении с 27 августа с. г. пошлин на импорт товаров из Индии ещё на 25 п. п., доведя общий тариф до 50%, – в наказание за продолжающиеся закупки Нью-­Дели российской нефти. Этот шаг стал новым витком санкционного давления, сигнализируя, что аналогичные меры могут грозить и другим покупателям российских энергоресурсов [39].
На прогностические оценки мирового нефтяного рынка и, соответственно, уровни производства ЖУВ в 2025–2026 гг. дополнительное влияние оказывают и такие новые факторы геополитической неопределённости, как:
затягивание мирных переговоров по Украине и риск ужесточения западных санкций против России в результате их срыва;
отсутствие прогресса в урегулировании конфликта на Ближнем Востоке;
проблемы экономического развития в целом ряде стран – как развитых, членов ОЭСР, так и развивающихся;
неопределённость развития энергетического перехода, внедрения экологически чистых технологий и др.
Отслеживание этих факторов, своевременный их анализ и выработка рекомендаций по их нейтрализации – основная задача дальнейших действий соответствующих российских специалистов.

Статья подготовлена по результатам работ, выполненных в рамках госзадания ИПНГ РАН (тема № FММЕ‑2025_0012) – «Фундаментальный базис инновационных, цифровых технологий прогноза, поиска, разведки и освоения нефтегазовых ресурсов» (фундаментальные, поисковые, прикладные, экономические и междисциплинарные исследования до 2030 г.)»

Сообщение Перспективы развития мировой экономики и её нефтяного сектора в 2025–2027 гг. в оценках ведущих зарубежных исследовательских центров появились сначала на Энергетическая политика.

Алексей МАСТЕПАНОВ
Главный научный сотрудник Аналитического центра энергетической политики и безопасности ИПНГ РАН, д. э. н., профессор РГУ нефти и газа им. И.М. Губкина, академик РАЕН
E-mail: amastepanov@mail.ru

Андрей СУМИН
Ведущий научный сотрудник Аналитического центра энергетической политики и безопасности
ИПНГ РАН, к. ю. н.
E-mail: 02.slot.cancans@icloud.com

Борис ЧИГАРЕВ
Ведущий инженер по научно-технической информации
ИПНГ РАН, к. ф.-м. н.
E-mail: bchigarev@ipng.ru

Топливно-­энергетический сектор Танзании традиционно характеризуется высокой степенью централизации и государственного участия в нём. Преобладание государства в добыче энергоресурсов, производстве, передаче и реализации электроэнергии обусловлено особенностями социально-­экономической структуры танзанийского общества и спецификой местных политических элит, сложившихся после обретения страной независимости в 1961 г. Джулиус Ньерере, один из ведущих политических деятелей Африки периода деколонизации, ставший первым президентом независимой Танзании и впоследствии неоднократно занимавший этот пост в течение длительного времени, с момента обретения страной независимости от Великобритании последовательно воплощал в жизнь свою концепцию «уджамаа» (англ. – ujamaa) , по сути представлявшую собой разновидность социалистической идеологии. «Уджамаа» предполагала высокую степень вовлечённости государства в развитие экономики и общества с опорой на внутренние ресурсы и человеческий потенциал. Естественно, что энергетическому сектору в этой концепции отводилось далеко не последнее место. Главенствующая роль государства в энергетике и освоении природных богатств рассматривалась в «уджаме» в качестве залога успешного развития народного хозяйства. Согласно «уджаме», государство в силу своего патерналистского статуса не только вправе, но и обязано при необходимости вмешиваться в экономику для реализации возложенной на него ответственности перед обществом. Отголоски данной концепции ощущаются и по сей день в происходящих в Танзании политических и экономических процессах. Некоторые современные исследователи указывают, что «уджамаа» стала своего рода естественной реакцией на колониальное прошлое едва обретшей независимость Танзании. Отмечается также, что Танзания является одной из стран, где наследие периода колониализма сказывалось ещё долго и особенно сильно даже после провозглашения независимости [1, с. 14]. Бывшая метрополия – Великобритания – и другие западные государства умело пользовались сохранявшейся финансовой, технологической и внешнеторговой зависимостью Танзании от своих рынков.

В основе энергобаланса страны традиционно лежит триада из природного газа (64,04%), гидроэнергии (30,69%) и ВИЭ [2, с. 361]. Центральную роль в национальной энергетике играет государственный электроэнергетический концерн TANESCO, чей удельный вес в производстве электроэнергии составляет 84% [2, с. 357]. Такая структура энергобаланса начала формироваться ещё в последние десятилетия колониальной эпохи. В частности, британская колониальная администрация санкционировала начало изыскательских работ на перспективных нефте- и газоносных участках на островах Занзибар, Мафия и Пемба. Компании Shell и British Petroleum осуществляли исследовательские работы на указанных островах в 1952–1965 гг. Колониальные власти также развивали гидроэнергетику. В 1966 г. правительство уже независимой Танзании заключило с итальянским энергетическим концерном инвестиционное соглашение об образовании совместного предприятия по строительству НПЗ в стране [3]. Во всех случаях речь шла о привлечении западных технологий, профессиональных кадров и финансирования.
Западное влияние на энергетическую политику Танзании видоизменилось со второй половины 1970‑х гг., когда власти страны решили сделать ставку на широкое использование ВИЭ. В этот период в Танзании начали появляться западные неправительственные организации (НПО), провозглашавшие своей целью содействие властям страны в развитии возобновляемой энергетики. При этом НПО опирались на открытую поддержку правительств представляемых ими государств. Кульминацией этого процесса стало учреждение в середине 1980‑х гг. в структуре Министерства водных, энергетических и минеральных ресурсов Танзании нового подразделения – Департамента возобновляемой энергетики. Указанное подразделение было создано при прямой организационной и финансовой поддержке Правительства ФРГ и, несмотря на название, сосредоточилось на развитии производства в стране древесного угля. Акцент на производстве именно древесного угля был сделан не случайно: древесный уголь традиционно используется городским населением в Восточной Африке в качестве энергоносителя, в то время как в сельских регионах предпочитают использовать дрова [4].

С подачи западных государств в Танзании была разработана и в 1992 г. обнародована новая энергетическая политика, содержавшая два кардинальных изменения в развитии национальной энергетики. Первое изменение было направлено на укрепление энергетической безопасности путём развития всех разновидностей возобновляемой энергетики, а не только гидроэнергетики. Упор здесь делался на ветроэнергетику, хотя предполагалось также расширение использования ископаемого энергоносителя – природного газа. Использование внутренних резервов стало приоритетом для политических элит страны в развитии ТЭК на последующие десятилетия. Второе изменение в энергетической политике было направлено на реформирование национального энергетического сектора путём разделения электроэнергетического монополиста TANESCO на формально независимые друг от друга узкоспециализированные компании и на допуск частных фирм для работы на внутреннем энергетическом рынке. Характерно, что указанный пакет реформ представлял собой стандартный набор требований, предъявлявшихся в тот период Всемирным банком ко всем развивающимся странам, искавшим средства для модернизации национальной энергетики. Таким образом, фиксация на официальном уровне в качестве новой парадигмы развития ТЭК двух новых постулатов – укрепления энергетической безопасности и либерализации внутреннего энергетического рынка – явилась основой нового этапа функционирования танзанийского ТЭК под контролем западных структур [5, с. 4].
Тем не менее, достигнутый компромисс оказался хрупким. Первоначально заявленное намерение стимулировать использование природного газа и энергии ветра нашло практическое воплощение лишь наполовину: интерес к ветроэнергетике иссяк, зато власти взялись за поиск и разработку газовых месторождений. Возросшее внимание к природному газу не стало случайностью. Первое крупное месторождение природного газа на территории Танзании было открыто ещё в 1974 г. [6, с. 1]. Годом ранее случился нефтяной кризис, пошатнувший мировую экономику и продемонстрировавший правящим элитам многих государств уязвимость их энергетической безопасности, и Танзания не стала исключением. Открытие в 1982 г. второго обширного газового месторождения – в бухте Мнази (область Мтвара на юго-востоке страны) – показало существенный ресурсный потенциал для развития газовой генерации в Танзании [7, с. 3]. Впрочем, в то время правительственные эксперты сочли разработку указанных месторождений природного газа экономически нецелесообразной ввиду изначально предполагавшихся незначительными их запасов. К тому же Танзания той поры страдала от политической нестабильности ввиду правительственной чехарды: в стране отсутствовали политическая воля и финансовые ресурсы для масштабных работ по обследованию и разработке перспективных газоносных участков. Идея разработки месторождений природного газа с целью производства электроэнергии для нужд внутреннего рынка обрела новый импульс лишь в 1993 г., когда соответствующий план (проект «Сонго-­Сонго») был обнародован одной частной электроэнергетической компанией, за которой стояли западные предпринимательские круги. Власти рассматривали газодобычу в качестве инструмента для стимулирования экономического развития бедных сельских регионов [7, с. 3]. Проект «Сонго-­Сонго» предусматривал добычу природного газа на побережье Индийского океана и его транспортировку по специально построенному газопроводу в регион Дар-эс-­Салама для генерации электроэнергии. Реализовывать проект предполагалось силами совместного предприятия, образованного танзанийским электроэнергетическим монополистом TANESCO, танзанийской же национальной нефтяной компанией TPDC (англ. – Tanzania Petroleum Development Corporation) и рядом западных компаний, благодаря участию которых проекту было гарантировано достаточное финансирование [8]. Совместное предприятие стало результатом компромисса между танзанийским правительством (которое первоначально планировало сделать проект государственным) и западными инвесторами во главе с Всемирным банком, которые, напротив, намеревались сохранить проект «Сонго-­Сонго» в частных руках. Указанные разногласия привели к существенному затягиванию проекта. Ещё более мощный удар по проекту «Сонго-­Сонго» был нанесён вскрывшимся в танзанийском электроэнергетическом секторе коррупционным скандалом. В 1995 г. частная компания-­производитель электроэнергии IPTL (англ. – Independent Power Tanzania Ltd.), учреждённая одним крупным танзанийским предпринимателем и малайзийской фирмой Mechmar Corporation, заключила контракт с государственными структурами на срочную поставку электроэнергии, производимой на принадлежащей ей дизельной электростанции. Поспешность при заключении договора поставки электроэнергии для государственных нужд, да ещё без проведения обязательного в подобных случаях тендера, формально объяснялась наступившей в стране продолжительной засухой, отчего резко снизилась выработка электричества на местных ГЭС. Вскоре, однако, выяснилось, что участвовавший в проекте танзанийский предприниматель обеспечил оперативное заключение упомянутого договора поставки путём подкупа целого ряда чиновников и политиков. В 1997 г. было объявлено, что компания IPTL изъявила желание заняться ещё и реализацией проекта «Сонго-­Сонго». В ответ Всемирный банк объявил о приостановке финансирования проекта «Сонго-­Сонго», обвинив танзанийские власти в нарушении уже достигнутых договорённостей. Некоторое время спустя и разразился скандал вокруг фирмы IPTL. Дополнительно выяснилось, что производимое фирмой электричество поставлялось государству по тарифам, существенно превышавшим средние по Восточной Африке расценки. Скандал спровоцировал громкие судебные процессы и отставки, а также породил скептическое отношение к другим частным компаниям-­производителям электроэнергии. В итоге консорциум западных участников во главе с Всемирным банком сумел обеспечить себе право на проект «Сонго-­Сонго», практическая реализация которого началась лишь в 2004 г. [1, с. 4] Взаимодействие танзанийских правительственных чиновников и представителей западных участников в рамках проекта «Сонго-­Сонго» проходило непросто и сопровождалось разногласиями. В этот период западные государства усилили нажим на Танзанию, требуя либерализации местного энергетического сектора, включая пересмотр правового статуса концерна TANESCO. Среди правивших тогда Танзанией политиков и чиновников также наблюдался раздрай. Председатель правящей партии, третий президент страны Бенджамин Мкапа (Benjamin William Mkapa) публично неоднократно подчёркивал свою приверженность реформированию национальной энергетики, чего от него требовали страны Запада. Но некоторые соратники Б. Мкапы и руководители государственных компаний относились к либерализации настороженно: сказывалось в том числе наследие социалистической ориентации страны в предыдущие десятилетия. Противоречия в правящем лагере привели к сохранению статус-кво в энергетике страны, хотя приватизировать TANESCO было решено ещё в 1997 г. В 2002 г. президент Б. Мкапа, выступая с речью перед западными представителями, в очередной раз подчеркнул свою приверженность реформированию национального энергетического сектора, но в то же время открыто признал, что в правящей партии и в правительстве страны существует сильное сопротивление либерализации: «Мы продолжаем движение в направлении приватизации остающихся в государственной собственности предприятий промышленности и коммунального хозяйства. Но процесс идёт сложно и медленно…» [5, с. 4]. Либерализация фактически началась лишь в 2002 г., когда одна южноафриканская компания выиграла тендер на управление концерном TANESCO. В 2004 г. на танзанийский электроэнергетический рынок вышла ещё одна компания с зарубежным участием: небольшая фирма Artumas, получившая финансирование от голландского инвестиционного банка FMO, планировала построить газовую электростанцию в регионе Мтвара на юго-востоке Танзании. Министерство энергетики Танзании и монополист TANESCO пытались препятствовать реализации проекта, но их усилия успехом не увенчались, поскольку проект получил поддержку президента страны Б. Мкапы, который как нельзя кстати оказался родом из Мтвары. Что касается самого электроэнергетического монополиста TANESCO, то планам по его приватизации и разделению на специализированные компании так и не суждено было материализоваться. В 2005 г. правительство вычеркнуло TANESCO из списка подлежащих приватизации государственных компаний. Принимая во внимание набиравшую в тот период кампанию по приватизации государственных предприятий, отказ от плана приватизировать электроэнергетическую монополию стоит рассматривать как нехарактерное для реалий того времени явление. Судя по всему, у TANESCO хватило влияния на успешную лоббистскую деятельность в высших эшелонах власти. К тому же правящая партия также предпочла оставить концерн в государственной собственности, явно руководствуясь соображениями национальной энергетической безопасности. Поскольку в тот момент TANESCO находилась в плачевном финансовом положении, правительство даже изыскало средства для срочного оздоровления компании и частичной модернизации её инфраструктуры. Впрочем, формально правительство Танзании продолжило придерживаться курса на реформирование (включая приватизацию) энергетического сектора, что было закреплено в 2006 г. в проекте закона об электроэнергии. Между тем в период 2003–2006 гг. в Танзании свирепствовала засуха, в результате которой резко снизилась выработка энергии на местных ГЭС. В попытке исправить ситуацию правительство срочно изыскало деньги на строительство нескольких газовых электростанций. Однако выделенных средств оказалось недостаточно, и в игру снова вступили западные организации, прежде всего упомянутый нидерландский банк FMO, которые и предоставили недостающее финансирование [5, с. 4].
Период 2008–2016 гг. можно условно выделить как отмеченный расхождениями во взглядах ведущих танзанийских политиков на перспективы развития энергетического сектора страны. Расхождения затрагивали главным образом крупные проекты в сфере возобновляемой энергетики (кроме гидроэнергетики, целесообразность дальнейшего развития которой никем не оспаривалась). Тем самым внимание влиятельных политиков и функционеров сместилось с газовой генерации на производство электроэнергии из ВИЭ. Такого рода внимание оказалось неслучайным, ибо Танзания как часть восточноафриканского региона располагает двумя важными предпосылками для развития «зеленой» энергетики (в особенности солнечной и ветровой): благоприятными природно-­климатическими условиями и постоянно увеличивающимся спросом на электроэнергию со стороны растущего населения и хозяйствующих субъектов [9, с. 59]. В отраслевое законодательство были внесены изменения, облегчающие децентрализацию и разделение крупных энергетических компаний, а также облегчение доступа частного капитала к работе в энергетическом секторе. Перечисленные изменения были направлены на стимулирование участия частных инвесторов, в особенности зарубежных, в развитии ветроэнергетики. Несмотря на позитивную реакцию за рубежом, ни один ветроэнергетический проект в стране не был реализован. Тому были две причины. Во-первых, после очередного коррупционного скандала в энергетическом секторе с участием частных инвесторов танзанийское правительство опять заняло невнятную позицию в отношении негосударственного капитала в национальной энергетике. Во-вторых, в правительстве снова ожил интерес к развитию газовой генерации, поскольку были открыты новые крупные месторождения природного газа. Период 2008–2016 гг. следует считать качественно новым в развитии энергетического сектора Танзании ещё и потому, что на него впервые обратили внимание инвесторы из Японии и Китая. В частности, в 2012 г. китайские инвесторы приняли участие в реализации проекта сооружения газопровода от месторождения в бухте Мнази до Дар-эс-­Салама протяжённостью в 542 км [10]. Не знавшие до этого конкуренции с Дальнего Востока европейские инвесторы продолжали действовать в Танзании в прежней, постколониальной парадигме, едва ли не ультимативно требуя теперь от местных властей приоритетного внимания к развитию «зеленой» энергетики. Между тем азиатские деловые круги руководствовались исключительно финансовой успешностью энергетических проектов и готовы были вкладывать в них солидные деньги. Осознав новые реалии, танзанийские правящие круги решили увеличить роль государства в стимулировании социально-­экономического развития – ещё недавно такой подход был бы рискованным ввиду отсутствия альтернатив западному капиталу, диктовавшему своё видение перспектив энергетики страны. Усилению роли государства в энергетическом секторе поспособствовала и засуха 2010–2013 гг. Производство электроэнергии на ГЭС снизилось, и правительство приняло решение профинансировать за счёт государственного бюджета строительство газопровода и нескольких газовых электростанций, дабы оперативно заместить выпавшие генерирующие мощности в гидроэнергетике. Тем не менее западное влияние на принятие Правительством Танзании решений в области развития национальной энергетики по-прежнему оставалось существенным. Правительство решило уделять внимание не только газовой, но и другим разновидностям генерации электроэнергии. Очередной план развития энергетического сектора Танзании закреплял провозглашенный Всемирным банком приоритет – производство электроэнергии при минимально возможной эмиссии парниковых газов. То есть фактически речь шла опять‑таки о развитии масштабных проектов «зелёной» энергетики в качестве выставляемого Западом условия получения крупных зарубежных капиталовложений [5, с. 5].
Наступивший 2008 г. ознаменовался усилением внимания правительства к развитию «зелёной» энергетики, не связанной с гидроэнергетикой. Был пересмотрен закон об электроэнергии, его новая редакция облегчала развитие возобновляемой энергетики в масштабах всей страны, причём речь шла уже не только о крупных проектах. Причин для принятия новой редакции закона об электроэнергии было две. Первая заключалась в создании рамочных условий для электрификации сельских регионов страны, в которых совокупно проживает 60% населения страны [4, с. 3]. Министр энергетики наделялся полномочиями по разработке программы электрификации в части усиления использования ВИЭ и строительства децентрализованных региональных систем электроснабжения. Второй причиной являлось давно декларируемое намерение правительства реформировать национальный энергетический сектор сообразно духу времени, разделив электроэнергетического монополиста TANESCO на специализированные компании и тем самым привнеся в энергетику конкурентное начало. Инициатива по пересмотру закона об электроэнергии исходила не только от правительства, но и от западных структур. Именно по требованию последних отдельные положения новой редакции были сформулированы таким образом, чтобы появилась правовая определённость в пользу частных (прежде всего зарубежных) инвесторов, желавших принять участие в программе электрификации.
По инициативе Шведского управления международного сотрудничества в области развития (англ. сокр. – SIDA), в течение длительного времени оказывавшего разного рода поддержку энергетическому сектору Танзании, в стране было учреждено Агентство по сельской энергетике (англ. – Rural Energy Agency, сокр. – REA), задачей которого стала координация мер по электрификации сельских регионов. Стоит отметить, что развитие возобновляемой энергетики вообще является одним из традиционных приоритетов SIDA. За расширение производства «зеленой» электроэнергии в Танзании под начинавшей всё активнее пропагандироваться парадигмой энергетического перехода [9, с. 59] выступил и Всемирный банк, эксперты которого разработали в 2007 г. специальную программу для развивающихся стран – «Проект по развитию энергетики и расширению доступа к энергии» (англ. – Energy Development and Access Expansion Project). Указанный проект был призван стимулировать развитие возобновляемой энергетики на условиях свободного рынка. Правительство Танзании присоединилось к проекту. С целью создания конкурентной среды в национальной энергетике и во исполнение задачи по электрификации сельских регионов, правительство выдвинуло инициативу учредить сеть небольших компаний-­поставщиков электроэнергии, генерирующие мощности каждой из которых не превышали бы 10 МВт. Западные организации-­доноры одобрили инициативу в 2008 г.
В том же году в учрежденном при правительстве Танзанийском инвестиционном центре (англ. – Tanzanian Investment Centre, сокр. – TIC) был официально зарегистрирован Wind East Africa – первый из трёх крупных проектов в области ветроэнергетики в Танзании середины первого десятилетия XXI в. Реализации проекта предшествовали масштабные проектные работы по замеру силы ветров и оценке целесообразности размещения ветрогенераторов в разных регионах страны. Проектные работы проводились при техническом и финансовом содействии Danida – Датского агентства международного развития. Проект Wind East Africa реализовывался на базе фирмы Six Telecom – танзанийской телекоммуникационной компании, принадлежащей представителям местной бизнес-­элиты, которые, в свою очередь, располагали связями в правительственных верхах. В частности, одним из собственников Six Telecom являлся тогдашний директор государственного Инвестиционного банка Танзании (англ. – Tanzania Investment Bank), ещё один собственник был связан с вице-президентом страны Билалом. Первоначально Six Telecom развивала проект в кооперации с британской компанией Aldwych, а в последующем – с организацией IFC, аффилированной с Всемирным банком. Проект был поддержан Правительством Великобритании. Стоит отметить, что Wind East Africa представлял собой типичный для танзанийских реалий результат сплетения государственных и частных интересов с отчасти непрозрачным составом бенефициаров и высоким уровнем участия представителей западных государств. Этот и последующие сходные проекты затевались и реализовывались крупными местными предпринимателями, имевшими связи в высших эшелонах власти, при участии инвесторов и организаций из стран Запада. Так, ещё один из масштабных ветроэнергетических проектов – Power Pool East Africa – продвигался группой учредителей – якобы частных лиц, некоторые из которых являлись депутатами парламента, где представляли правившую в стране партию. Практическая реализация проекта Power Pool East Africa проводилась при участии двух государственных организаций – концерна TANESCO и Национальной корпорацией развития (англ. – National Development Corporation, сокр. – NDC). При этом в качестве организационно-­правовой формы для проекта было выбрано смешанное частно-­государственное партнёрство, получившее наименование Geowind и учреждённое с целью получить финансирование от китайского банка Exim Bank. Участие TANESCO и парламентариев гарантировало проекту Power Pool East Africa под формальным руководством Geowind самую быструю реализацию по сравнению с сопоставимыми проектами на ВИЭ такого масштаба: в рекордно короткие сроки (в 2013 г.) компания Geowind получила официальное разрешение на поставку производимой ею электроэнергии.
Прямо противоположно сложилась судьба другого ветроэнергетического проекта – SinoTan. Инициаторы проекта практически не имели связей в управленческой и политической элитах Танзании, что предсказуемо гарантировало проекту массу трудностей при реализации. В целом указанные ветроэнергетические проекты хоть и были реализованы на практике, но их вклад в электрификацию сельских регионов оказался незначительным. Причиной тому являлся избирательный подход властей к применению норм закона об электроэнергии и нежелание усиливать роль частного сектора в расширении энергетической инфраструктуры. Правивший Танзанией в 2005–2015 гг. четвертый президент Джакайя Киквете (Jakaya Kikwete)  сделал одним из приоритетов своей политики в энергетическом секторе обуздание погони за сверхприбылями и потому в целом сдержанно относился к частным инвестициям в национальную энергетическую инфраструктуру. На руку Д. Киквете сыграл разразившийся в 2008 г. коррупционный скандал, когда достоянием гласности стали злоупотребления при проведении тендера на строительство газовой электростанции мощностью в 120 МВт. Победителем тендера была объявлена фирма Richmond Development Company – существовавшая лишь номинально, без какого‑либо опыта в производстве электроэнергии. В результате проведённого парламентского расследования выяснилось, что указанная фирма выиграла тендер по закулисной протекции премьер-­министра Э. Ловассы. Из-за разразившегося скандала в отставку вынуждены были уйти и премьер-­министр, и министр энергетики страны.
Сложившаяся ситуация сыграла на руку президенту Д. Киквете и его политическим союзникам: был усилен контроль за действовавшими на энергетическом рынке страны компаниями и практикуемыми ими методами по максимизации прибыли. Президент Д. Киквете заявил, что в целом не возражает против частного капитала в энергетическом секторе, но желает более чёткого разделения между деньгами и политикой. Д. Киквете энергично поддерживал деятельность учреждённого во исполнение закона об электроэнергии в редакции 2008 г. Агентства по надзору в сфере энергетических и водных ресурсов (англ. – Energy and Water Regulatory Authority, сокр. – EWURA). Агентство было наделено полномочиями защищать интересы потребителей энергии, в том числе посредством регулирования тарифов и контроля за деятельностью компаний – участников энергетического рынка. Укрепляя положение EWURA, президент Д. Киквете через данное агентство осуществлял реализацию своей политики по обузданию практики извлечения сверхприбылей энергетическими компаниями. Тем не менее описанные процессы наложили негативный отпечаток на общее восприятие вхождения частного капитала в энергетический сектор страны. Ярким примером тому служит неудача в реализации проекта частной зарубежной фирмы Artumas по строительству газовой электростанции в провинции Мтвара. В 2008 г. фирма Artumas запросила у EWURA официального утверждения разработанных ею тарифов на электроэнергию, которую планировалось поставлять потребителям с возводимой газовой электростанции. Тарифы утверждены не были, что привело к финансовым затруднениям у Artumas и её уходу с рынка. Построенная Artumas электростанция досталась в итоге электроэнергетическому монополисту TANESCO. Строительство крупных ветропарков в рассматриваемый период также сошло на нет: формально правительство не чинило особых препятствий инициаторам ветроэнергетических проектов, но в то же время уклонялось от оказания им действенной поддержки. [5, с. 6].
Новый сдвиг в энергетической политике Танзании пришёлся на 2010‑е гг. Не отказываясь от декларируемых реформ энергетического сектора, правительство в то же время начало подспудно продвигать посыл об усилении роли государства в энергетике. Одновременно с официальных трибун вновь зазвучали инициативы по расширению использования природного газа. В рамках этих инициатив в 2012 г. был подписан контракт на строительство крупного газопровода из Мтвары в Дар-эс-­Салам. Эти новые веяния были продиктованы несколькими причинами. Во-первых, в 2010 г. на континентальном шельфе Танзании были открыты первые по-настоящему крупные месторождения природного газа. Последующие годы ознаменовались новыми значительными открытиями газовых месторождений: по состоянию на 2022 г. оценочные запасы природного газа на танзанийском шельфе составляли 57,54 трлн куб. футов [11]. В том же 2010 г. страну поразила очередная засуха, продолжавшаяся и год спустя. В результате выработка электроэнергии танзанийскими ГЭС снизилась почти вдвое. Во-вторых, у западных структур, до той поры безраздельно занимавших монопольную позицию на рынке капитала и без согласия которых не была возможна реализация ни одного более-­менее крупного энергетического проекта в Восточной Африке, появился конкурент – Китай. Китайские инвесторы, в отличии от западных, в своей деловой практике руководствовались лишь критериями экономической целесообразности и финансовой окупаемости энергетических проектов. Именно китайские инвесторы согласились предоставить финансирование на строительство упомянутого газопровода после того, как его отказался финансировать Всемирный банк. Таким образом, впервые за время независимости Танзании западные финансовые структуры оказались не у дел при реализации масштабного энергетического проекта. В-третьих, традиционно бытующее в среде правящих элит Танзании стремление использовать природные ресурсы страны для ускорения её социально-­экономического развития получили новый импульс опять‑таки в 2010‑е гг. Новым веянием здесь стали планы увеличить производство электроэнергии для стимулирования развития страны, тогда как прежде в качестве единственного источника преобразований рассматривались прибыли горнодобывающей промышленности. Проект газопровода в Дар-эс-­Салам не являлся составной частью планов по электрификации страны. Его строительство было инициировано совместно Министерством энергетики и природных ресурсов и танзанийской государственной нефтяной компанией TPDC как способ укрепления национальной энергетической безопасности, уровень которой снизился из-за падения объёмов генерации на ГЭС вследствие продолжительной засухи. Правительство Танзании одобрило проект газопровода, тем самым сделав добычу и использование природного газа приоритетом текущей энергетической политики.
Период 2010‑х гг. интересен тем, что с открытием крупных газовых месторождений в стране и ростом влияния в Африке Китая правящие круги Танзании получили пространство для маневрирования в политике и экономике. У танзанийского правительства появились возможности и стимулы для долгосрочного планирования социально-­экономического развития страны на основе усиления роли государства, причём без необходимости оглядываться на Запад, как неизменно случалось прежде. Данный подход даже получил закрепление на официальном уровне в программных документах правительства (2015 г.) и Министерства финансов и планирования Танзании (2016 г.) в виде провозглашенного курса на снижение зависимости страны от различного рода помощи со стороны международных организаций [1, с. 5]. Проект газопровода из Мтвары в Дар-эс-­Салам рассматривался правительством как фактор укрепления национальной энергетической безопасности и как возможность для осуществления индустриализации страны на основе гарантированной и дешёвой энергии внутреннего производства. Власти рассматривали индустриализацию как насущную необходимость: рассматриваемый период характеризовался стремительным ростом урбанизации в стране – совокупная численность населения городов Мвандза, Дар-эс-­Салам, Аруша, Додома и Мбейя подскочила с 8,4 млн в 2002 г. до 22,8 млн в 2021 г. [12, с. 3, 16]. Власти поощряли урбанизацию, рассматривая увеличение городского населения как предпосылку экономического роста и залог трансформации и модернизации общества [12, с. 19]. Это диктовало необходимость ускоренного создания большого количества рабочих мест, соответствующей инфраструктуры и систем жизнеобеспечения за короткое время, что сделать возможно было только централизованно, т. е. при непосредственном участии государства [13]. По этой причине газопровод рассматривался как стратегический актив, которому надлежало находиться исключительно в государственной собственности. Было решено юридически зафиксировать государственный контроль над газопроводом посредством оформления его в собственность государственной нефтяной компании TPDC [5, с. 6].
Тем не менее, развитие энергетического сектора Танзании в 2010‑е гг. характеризовалось и колебанием властей относительно инструментов достижения поставленных целей. Невзирая на провозглашенный приоритет газовой генерации, правительство не могло не учитывать и мнений влиятельного частного сектора, который продолжал продвигать основанные на использовании других энергоносителей проекты – такие, как ветроэнергетические. С одной стороны, власти энергично взялись за развитие газодобычи и строительство газоперерабатывающей инфраструктуры [14]. Так, газопровод из Мтвары в Дар-эс-­Салам был построен в 2013–2015 гг., а уже в 2015–2016 гг. вступили в строй две крупных газовых электростанции – Kinyerezi‑1 и Kinyerezi‑2. Обе электростанции были построены по заказу концерна TANESCO на заёмные средства. Характерно, что проект Kinyerezi‑2 был профинансирован японским Банком международного сотрудничества (англ. – Bank for International Cooperation). Таким образом, середина 2010‑х гг. ознаменовалась выходом на энергетический рынок Танзании ещё одного влиятельного зарубежного игрока – Японии. Появление в Танзании китайских и японских инвесторов, равно как и сохранение высокого интереса к местному ТЭК со стороны западных компаний и международных организаций соответствующего профиля, объяснялись как раз упомянутым выше открытием в танзанийском секторе шельфа Индийского океана крупных месторождений природного газа в период 2010–2015 гг. [1, с. 2]. С другой стороны, параллельно строительству газопровода власти продолжали декларировать намерение развивать конкуренцию в национальной энергетике. В частности, в 2014 г. правительство обнародовало новый программный документ – «Дорожную карту-­стратегию реформирования отрасли электроснабжения на период 2014–2025 гг.» (англ. – Supply Industry Reform Strategy and Roadmap 2014–2025). Изданием этого документа власти стремились успокоить участников энергетического рынка и донести до них следующую мысль: разработка газовых месторождений и строительство инфраструктуры объективно требуют повышения роли государства в энергетической политике, но без ущемления интересов инвесторов, реализующих прочие проекты в энергетике. Основной целью правительства являлось стимулирование социально-­экономического развития в стране, и частный сектор рассматривался властями как один из благоприятствующих росту экономики факторов. В дорожной карте правительство в очередной раз подтверждало намерение разделить электроэнергетическую монополию TANESCO на профильные компании и шире открыть энергетический сектор для сторонних производителей электроэнергии. По замыслу инициаторов этого программного документа, к 2025 г. в Танзании должен был сформироваться полностью конкурентный рынок электроэнергии. Дорожной картой был предусмотрен резкий рост производства электроэнергии в стране: с 1500 МВт на момент издания документа в 2014 г. до 10 тыс. МВт в 2025 г. В рамках стратегии по укреплению энергетической безопасности предполагалась диверсификация национального энергобаланса за счёт реализации новых крупных проектов в сфере солнечной и ветровой энергетики. Необходимо отметить, что при президентстве Д. Киквете Танзания начала позиционировать себя в качестве сторонницы мер по смягчению последствий изменения климата. Практическим осуществлением реформы национальной отрасли электроснабжения руководил министр энергетики Соспетер Мухонго, занимавший данный пост дважды – в 2012–2015 и в 2016–2017 гг. Конечной целью реформы С. Мухонго видел формирование в стране функционирующего на конкурентных началах единого рынка электроэнергии. По замыслу министра, гибкий и конкурентный электроэнергетический рынок был бы способен изжить традиционные для танзанийской энергетики коррупцию и безудержную погоню за прибылью в ущерб развитию отрасли. Для ускорения реформы рынка электроэнергии по инициативе С. Мухонго в конце 2016 г. была издана директива об электроэнергии – в части реорганизации рынка электроэнергии и стимулировании конкуренции на нём (англ. – Electricity (Market Re-­Organisation and Promotion of Competition Regulation). Политика Д. Мухонго пользовалась поддержкой Всемирного банка, который рассматривал издание директивы и упомянутой выше дорожной карты в качестве закономерного результата проводившегося с его же подачи с 2013 г. реформирования газовой и электроэнергетической отраслей Танзании. Декларируемая властями через обнародование указанных программных документов приверженность реформированию энергетического сектора привела к смещению фокуса внимания с прежних масштабных ветроэнергетических проектов, лоббировавшихся заинтересованными группами. В частности, изначально успешно и быстро стартовавший проект Geowind оказался вдруг заморожен, поскольку правительство отозвало свою гарантию для кредита китайского банка Exim Bank в 2016 г. Правительство объявило, что отныне все подобные проекты будут реализовываться через открытые тендеры. В том же 2016 г. власти Танзании обновили перечень критериев, применяемых для оценки целесообразности реализации энергетических проектов. В перечень был включен критерий экологичности, понимаемый в том числе как уровень выброса углекислоты в атмосферу. До 2016 г. основными критериями оценки энергетических проектов были сметная стоимость, надёжность и доступность производимой в рамках проекта энергии. В тот период казалось, что наблюдавшийся в мире приоритетный подход к экологичности в энергетическом секторе укоренится и в Танзании, тем более, что его учёта при реализации новых проектов требовали западные финансовые круги и международные организации. К концу 2016 г. в стране на средства западных инвесторов строилось несколько крупных ветровых электростанций, спроектированных также западными специалистами. Впрочем, нельзя утверждать, будто энергетическая политика Танзании в указанный период проводилась исключительно с учётом пожеланий западных спонсоров и финансовых структур. Тогдашний министр энергетики и минеральных ресурсов Д. Мухонго приветствовал и расширение угольной генерации. Такой подход свидетельствует скорее о желании властей диверсифицировать энергетический баланс с целью укрепления энергетической безопасности страны. В целом по состоянию на начало 2017 г. энергетическая политика Танзании была направлена на реализацию крупных проектов с использованием ВИЭ (исключая гидроэнергетику) на базе частного капитала. Несмотря на предпринятые усилия властей и на позитивное отношение международных организаций, обеспечивавших благоприятный информационный фон, масштаб ввода в эксплуатацию генерирующих мощностей на ВИЭ оказался существенно ниже ожиданий [5, с. 7].
Тем временем, танзанийский политический ландшафт претерпел очередные серьёзные изменения, что не могло не сказаться и на энергетической политике страны. События начали развиваться по непредвиденной траектории. Пришедший к власти в 2015 г. пятый президент Джон Помбе Джозеф Магуфули (John Pombe Joseph Magufuli) провозгласил курс на ускоренную индустриализацию страны . Президент и его правительство объявили о намерении стимулировать развитие промышленности и сельского хозяйства. А это, в свою очередь, подразумевало производство дешевой и доступной энергии. Формально не провозглашая отхода от энергетической политики предшественников, новое правительство сделало ставку на развитие гидроэнергетики. Президент Д. Магуфули назначил на ключевые посты в промышленном и энергетическом секторах своих единомышленников, разделявших его видение ускорения экономического развития посредством усиления роли государства в экономике. В русле этой политики правительство в 2017 г. инициировало крупномасштабный гидроэнергетический проект, названный в честь первого президента Танзании – Julius Nyerere Hydropower Project (сокр. – JNHPP), включавший водохранилище и ГЭС. Проектная мощность ГЭС должна была составить 2100 МВт, что одномоментно более чем в два раза увеличило бы производство электроэнергии в стране. Реализация грандиозного проекта должна была занять десятилетия. Анонсируя проект, власти ссылались на череду неполадок в системе электроснабжения по всей стране в конце 2016 – начале 2017 гг. По замыслу правительства, проекту суждено было находиться в собственности государства. Обнародованию плана по реализации проекта JNHPP предшествовало освобождение от должности министра энергетики и минеральных ресурсов Танзании Д. Мухонго, выступавшего за диверсификацию национального энергетического баланса и против гипертрофированного развития гидроэнергетики. Новым министром энергетики и минеральных ресурсов стал М. Калемани – сподвижник президента Д. Магуфули, во многом разделявший социалистические методы стимулирования экономического развития. Изменения в энергетической политике нового правительства встретили резко негативную реакцию за рубежом, из-за чего танзанийские власти не сумели привлечь иностранное финансирование для реализации проекта JNHPP. Изначально планировалось финансировать проект на заёмные средства из-за рубежа. Попытки получить займы во Всемирном банке и Африканском банке развития окончились неудачей. Свой отказ банки мотивировали экологической нецелесообразностью проекта (согласно проекту, в зону затопления попадал заповедник дикой природы Селоус). Оставшись без западного финансирования проекта JNHPP, президент Д. Магуфули обратился за поддержкой к Китаю. Попытка успехом не увенчалась, ибо выдвинутые китайцами условия не устроили танзанийское правительство. В итоге было принято решение финансировать строительство за счёт внутренних заимствований и бюджетных вливаний. Часть финансирования обязались предоставить египетские строительные компании, выбранные правительством для технической реализации проекта. Одновременно усилилось давление на оппонентов энергетической политики Д. Магуфули внутри страны. В частности, выступавшим против проекта JNHPP депутатам парламента Танзании Д. Магуфули прямо угрожал тюремным заключением [5, с. 8].
Стоит отметить, что смещение правительственного приоритета в сторону гидроэнергетики не означало отказа от проектов с использованием прочих ВИЭ. В частности, в конце 2018 г. было объявлено о планируемом проведении тендеров на реализацию ряда проектов в области солнечной и ветровой генерации. Рассматривалась и возможность строительства угольных электростанций. Новость о тендерах вызвала удивление в экспертном сообществе – принимая во внимание, что реализовывать эти проекты предлагалось с привлечением частного финансирования, что противоречило линии президента Д. Магуфули на приоритетность государственного участия в энергетике. Эксперты полагали, что рассмотрение перечисленных проектов на официальном уровне стало своего рода уступкой властей в сторону государств Запада, которые продолжали оказывать закулисное давление на политическую верхушку Танзании с целью гарантировать себе дальнейшее участие в энергетическом секторе восточноафриканской страны [5, с. 8]. Впрочем, на тот момент планы по дальнейшему строительству солнечных и ветровых электростанций так и остались планами: тендеры не состоялись, а поступившие коммерческие предложения потенциальных участников застряли на стадии рассмотрения в правительственных кабинетах [5, с. 7].
Начало рассматриваемого периода ознаменовалось новым этапом противостояния Правительства Танзании с международными финансовыми организациями (в которых преобладали представители государств Запада) и по другому вопросу. 1 января 2017 г. от должности был освобождён директор электроэнергетической монополии TANESCO. Причиной увольнения стало повышение компанией тарифов на электроэнергию на 8,5% для всех категорий потребителей. Повышение тарифов хоть и было одномоментным, но не стало неожиданностью, ибо было загодя согласовано с Всемирным банком с целью привязки тарифов к уровню инфляции для привлечения зарубежных инвестиций. Кроме того, индексация тарифов была одобрена национальным регулятором EWURA. Повышение тарифов на 8,5% оказалось существенно ниже изначально намеченного, но всё равно было расценено президентом Д. Магуфули как неоправданное. Стоит отметить, что новоизбранный Д. Магуфули оказался на должности в качестве компромиссного кандидата в результате внутренних интриг в правящей партии, и потому поначалу действовал осторожно, стараясь учитывать интересы всех разнонаправленных политических сил. Увольнение директора TANESCO стало первым самостоятельным шагом президента страны. В качестве обоснования Д. Магуфули привёл программу правящей партии и собственные взгляды на перспективы развития страны: «Мы лишаемся возможности развивать промышленность, разрабатывать планы по снабжению электроэнергией сельских регионов… лишь потому, что кто‑то в силу своего должностного положения произвольно повышает тарифы. Это неприемлемо» [5, с. 7]. Данное высказывание следует рассматривать как квинтэссенцию проводимой при правлении Д. Магуфули энергетической политики: в рассматриваемый период 2017–2021 гг. танзанийские власти отдавали приоритет ускоренной индустриализации экономики на основе дешевой энергии, причём особый акцент делался на электрификацию сельских регионов, население которых представляло собой электоральную базу правящей партии. В ответ Всемирный банк отменил предоставление третьего по счёту транша из серии взносов по 100 млн долл. США на рекапитализацию TANESCO. Формальным основанием данного шага стали проволочки властей с имплементацией достигнутого ранее соглашения между Танзанией и Всемирным банком по расширению поставок электроэнергии, произведённой частными компаниями с западным участием. В посвящённом Танзании разделе годового отчёта Всемирного банка, обнародованном в декабре 2017 г., было указано, что обе газовые электростанции проекта Kinyerezi так и не были приватизированы, а «политика государства по отношению к участию частного сектора в будущих энергетических проектах остаётся неясной» [5, с. 8]. Тем не менее правительство президента Д. Магуфули продолжало гнуть свою линию по закреплению преобладающей роли государства в энергетике. Так, в 2019 г. власти изыскали средства на увеличение мощности на 185 МВт газовой электростанции Kinyerezi‑1, владельцем которой является государственный концерн TANESCO. Строительство дополнительных генерирующих мощностей было призвано покрыть возникший дефицит электроэнергии на рынке, покуда продолжалось строительство ГЭС в рамках проекта JNHPP [5, с. 9].
Начавшийся в 2017 г. период противостояния танзанийских властей с международными организациями и влиятельными финансовыми структурами завершился в марте 2021 г. со скоропостижной смертью президента Д. Магуфули. Через два дня после ухода из жизни Д. Магуфули его должность перешла к вице-президенту страны Самии Салуху Хассан (Samia Suluhu Hassan) . Первая в истории Танзании женщина – глава государства – сразу взяла курс на разрешение накопившихся противоречий с западными донорами и инвесторами. В первую очередь власти смягчили подход к нормативному регулированию прав собственности на электрогенерирующие мощности. Зарубежным инвесторам снова было разрешено участвовать в реализации энергетических проектов в Танзании. Были упрощены правила проведения тендеров на строительство ветровых и солнечных электростанций. Если раньше заявки потенциальных инвесторов на участие в тендерах подавались в Министерство финансов Танзании (где нередко их дальнейшая судьба оставалась неясной), то с начала 2022 г. такие заявки стала в ускоренном порядке рассматривать команда экспертов из госкомпании TANESCO. Реакция иностранных предпринимателей не заставила себя ждать: уже в 2021 г. возобновилась реализация новых электроэнергетических проектов. В частности, в мае 2021 г. было подписано первое соглашение такого рода – о строительстве ГЭС Малагараси мощностью в 50 МВт. Финансировать проект предполагалось из двух зарубежных источников – посредством займа от Африканского банка развития (англ. сокр. – AfDB) и из формально ассоциированного с AfDB фонда, за которыми на деле стояли китайские инвесторы. Месяцем позже состоялось подписание второго энергетического проекта с зарубежным участием. На сей раз в качестве иностранного инвестора выступило Французское агентство по развитию (англ. – French Development Agency, сокр. – AFD), а с танзанийской стороны соглашение подписало государственное министерство финансов. Французская сторона обязалась профинансировать строительство солнечной электростанции производительностью в 50 МВт в Шиньянге. Характерно, что все возводимые объекты формально считались государственной собственностью (право собственности регистрировалось на госкомпанию TANESCO), хотя строительство велось на средства частных инвесторов. Особенно знаковым стоит считать возвращение западного капитала в танзанийский энергетический сектор. Собственно, Французское агентство по развитию одобрило техническое обоснование проекта солнечной электростанции в Шиньянге ещё в 2016 г. и выделило финансирование на строительство в 2019 г. Реализация проекта поначалу затянулась из-за аппаратных игр внутри танзанийского Министерства финансов. Причин для последующих изменений в энергетической политике Правительства Танзании, в том числе в отношении к зарубежному капиталу в энергетической отрасли, было две. Во-первых, уже в самом начале своего нахождения на посту новый президент страны С. Хассан заменила практически всё руководство энергетической отрасли. Среди вновь назначенных функционеров было много приверженцев либерального подхода к экономике. В сентябре 2021 г. был отправлен в отставку министр энергетики М. Калемани, его преемником стал Дж. Макамба – давний протеже бывшего президента Д. Киквете и сторонник реформирования энергетического сектора на основе принципов рыночной экономики. При правлении президента Д. Магуфули Дж. Макамба некоторое время занимал пост министра по делам окружающей среды, но был уволен за праволиберальные взгляды в 2019 г.

После назначения на пост министра энергетики, Дж. Макамба объявил о намерении реформировать национальный энергетический сектор, разделить энергетическую монополию TANESCO на профильные компании, и создать новую систему формирования тарифов на передачу и приобретение электроэнергии согласно принципу экономической целесообразности. Дж. Макамба расставил своих единомышленников на ключевые посты в Министерстве энергетики и в TANESCO. Главой TANESCO стал функционер, отвечавший в правление президента Д. Киквете за проведение преобразований в экономике, а исполнительным директором монополии и вовсе был назначен выходец из частного сектора – невиданное до сих пор для Танзании явление. Во-вторых, страну в очередной раз поразила засуха, и падение выработки на ГЭС вкупе с перебоями в подаче электроэнергии снова заставило власти думать о диверсификации энергетического баланса. Проблема укрепления энергетической безопасности в общенациональном масштабе затмила в какой‑то момент межпартийные и межрегиональные противоречия, заложницей которых в Танзании традиционно становилась энергетическая отрасль. Правительство принялось обсуждать проведение реформы национальной энергетики, которая была свёрнута при правлении президента Д. Магуфули. Был снят негласный запрет на проведение тендеров по реализации проектов в области солнечной и ветровой генерации. При этом подразумевалось, что за некоторыми номинальными участниками подобных тендеров стояли западные инвесторы. Снова стали появляться и другие проекты на основе частно-­государственного партнёрства, когда зарубежные компании представляли планы строительства или реконструкции генерирующих мощностей в сотрудничестве с концерном TANESCO. По состоянию на апрель 2022 г. танзанийские власти вели переговоры с пятью зарубежными компаниями о строительстве трех солнечных электростанций мощностью 50 МВт каждая и двух ветровых электростанций мощностью по 100 МВт с правом последующей реализации производимой на указанных объектах электроэнергии. С упрощением процедуры регулирования тендеров танзанийский энергетический сектор снова стал интересен западным инвесторам. К марту 2023 г. в стране активно работали компании из США, Великобритании, Франции, Норвегии и Японии. Залогом успеха для работы на танзанийском энергетическом рынке для зарубежных инвесторов стал более гибкий подход к юридическому оформлению права собственности на создаваемые ими генерирующие мощности – в отличии от традиционно продвигаемого Всемирным банком режима наибольшего благоприятствования для иностранных компаний при работе в развивающихся странах [5, с. 10]. Показательным примером здесь служат два проекта: солнечная электростанция Кишапу мощностью в 50 МВт (возводимая на средства Французского агентства по развитию) и ГЭС Каконо мощностью в 87 МВт (соглашение о строительстве которой, подписанное в начале 2023 г., предусматривало софинансирование на средства всё того же Французского агентства по развитию, а также Африканского банка развития и Евросоюза). В обоих случаях инвесторы согласились на регистрацию права собственности на возводимые генерирующие мощности в пользу TANESCO. Впрочем, невзирая на определённую уступчивость западных инвесторов, танзанийскую правящую партию по-прежнему раздирали противоречия по отношению к роли государства в энергетической отрасли. Часть функционеров с подозрением относилась к ослаблению контроля за зарубежным присутствием в национальной энергетике. В последние месяцы своего пребывания в должности министра энергетики Дж. Макамба также несколько отошел от своей линии на приоритетное привлечение зарубежных инвесторов в электрогенерирующий сектор. В этот период Дж. Макамба неоднократно обращался к представителям танзанийского частного сектора с призывами инвестировать в развитие национальной энергетики, дабы не отдать её полностью на откуп иностранным компаниям.
Противоречия в правящем лагере обострились к концу 2023 г., когда ряд руководящих постов в правящей партии и в госаппарате снова заняли приверженцы политики покойного президента Д. Магуфули. Так, в сентябре 2023 г. министр энергетики Танзании Дж. Макамба был переведён на должность министра иностранных дел, новым министром энергетики стал Д. Битеко. При правлении президента Д. Магуфули Д. Битеко занимал пост министра минеральных ресурсов. Одним из первых шагов Битеко на должности министра энергетики стала замена своими ставленниками генерального директора и председателя совета директоров энергетического монополиста TANESCO. Министр Д. Битеко также инициировал проверку и пересмотр проектов соглашений с зарубежными нефтегазовыми компаниями по освоению крупных офшорных газовых месторождений на танзанийском шельфе, которые были разработаны и практически готовы к подписанию под руководством его предшественника [5, с. 10]. Формальным поводом для кадровых перестановок стала якобы неспособность прежнего руководства энергогиганта ликвидировать дефицит электроэнергии вследствие затянувшейся засухи общенационального масштаба. Более того, Президент Танзании Самия Салуху Хассан назначила Д. Битеко одновременно и вице-премьером правительства. Причиной усиления позиций приверженцев политики покойного президента Д. Магуфули стала якобы чрезмерная уступчивость правительственных чиновников по отношению к зарубежным инвесторам. Правда, в данном случае речь шла уже не о западных компаниях, а о предпринимателях из ОАЭ. Резкое усиление позиций сторонников политики Д. Магуфули случилось после передачи части порта Дар-эс-­Салам в коммерческое управление портовому оператору из ОАЭ – компании Emirati DP World, одной из крупнейших в мире в своей сфере. Сразу после обнародования данной сделки, вызвавшей недовольство в политических и предпринимательских кругах Танзании, президент страны Самия Салуху Хассан ввела в состав правительства не только упомянутого Д. Битеко, но и ряд других бывших функционеров из администрации покойного Д. Магуфули, разделявших критические взгляды на присутствие зарубежных инвесторов в стратегически важных секторах национальной экономики. Говоря о работе инвесторов из ОАЭ в Танзании, необходимо отметить, что в последние годы по активности в энергетическом секторе страны они практически не уступают конкурентам из стран Запада. В ходе государственного визита Президента Танзании в ОАЭ в феврале 2022 г. (делегация включала и министра энергетики) танзанийская делегация позитивно отреагировала на интерес местных деловых кругов к энергетической отрасли своей страны. В августе того же года между TANESCO и эмиратской компанией Masdar был подписан Меморандум о взаимопонимании по строительству в Танзании на средства инвесторов из ОАЭ генерирующих мощностей возобновляемой энергетики совокупной производительностью в 2000 МВт.
Описанная ситуация продолжается в вялотекущем режиме и в настоящее время. По официальным данным, Танзания по состоянию на май 2023 г. имела очень благоприятное соотношение производства и предложения электроэнергии: заявленная совокупная производительность генерирующих мощностей страны составляла 1,9 ГВт, в то время как в пик потребления спрос якобы достигал лишь 1,432 МВт. На практике в течение 2023‑начала 2024 гг. имели место неоднократные и продолжительные периоды рационирования электроэнергии для потребителей по всей стране. Причинами тому называются продолжительная засуха и массовый выход из строя ветшающего оборудования электростанций и передающей инфраструктуры вследствие хронического недостатка финансирования [9, с. 65]. Сложившаяся ситуация проистекает из по-прежнему нерешённых политических и правовых неопределённостей с заключением и исполнением инвестиционных соглашений в энергетической сфере. Несмотря на благоприятные критерии проведения тендеров и выгодные предложения инвесторов, переговоры между ними и властями неизменно заходят в тупик при обсуждении финансовых условий реализации электроэнергии, которую должны производить на планируемых к строительству электростанциях. Ожесточенные споры возникают из-за вполне обоснованного желания зарубежных инвесторов включить в указанные соглашения положение «бери или плати», оговорки о передаче возможных будущих споров на рассмотрение в между­народные арбитражные суды и требований инвесторов к Правительству Танзании о предоставлении различного рода официальных гарантий по защите своих интересов. Танзанийские власти, в свою очередь, отказываются идти навстречу зарубежным инвесторам в перечисленных вопросах. Проведение тендеров на строительство новых ветровых и солнечных электростанций было официально приостановлено в начале 2023 г. В это же время зашли в тупик и переговоры правительственных чиновников с крупными западными нефтегазовыми компаниями (такими как Shell, Equinor и др.) на предмет разработки танзанийских месторождений углеводородов: местная пресса практически в открытую обвиняет западные правительства и концерны в использовании неоколониальных методов ради достижения своих целей [15]. Начиная с этого периода, в танзанийской политической элите снова имеют место острые разногласия по поводу дальнейшего пути развития национальной экономики и роли, которую должен играть при этом энергетический сектор [5, с. 10]. С конца 2023 г. и по настоящее время отсутствует ясность, в какую сторону будет направлен вектор государственной политики в энергетической сфере вообще и как это отразится на развитии танзанийского энергетического сектора в частности [5, с. 9]. Между тем танзанийский ТЭК отчаянно нуждается в крупных капиталовложениях и новых технологиях, получить которые возможно только из-за рубежа. Так, в одно лишь месторождение Mnazi Bay, на которое в 2024 г. приходилось 48% совокупной газодобычи страны, требуется инвестировать порядка 550 млн долл. [16]. Сложившиеся условия явно не способствуют достижению заявленной правительством цели – создать к 2044 г. генерирующие мощности совокупной производительностью в 20,2 ГВт [9, с. 70].
Изложенное позволяет сделать следующие выводы:

1. Танзания как страна с богатыми энергетическими ресурсами и стабильно высоким спросом на энергию традиционно привлекает зарубежных инвесторов. Иностранные компании заинтересованы как в добыче углеводородов, так и в создании и эксплуатации энергетической инфраструктуры, а также в реализации электроэнергии в стране.
2. С момента обретения независимости и до начала 2010‑х гг. западные государства занимали прочные позиции в энергетическом секторе Танзании и располагали потенциалом для влияния на энергетическую политику страны в выгодном для себя ракурсе. Это был период классического неоколониализма, понимаемого как осуществление контроля над политикой бывших колониальных владений со стороны прежних метрополий и других стран, входящих в так называемый «золотой миллиард». Указанный контроль над политикой (в том числе энергетической политикой) постколониальных стран осуществляется посредством использования технологической и финансовой зависимости бывших колоний от государств Запада. Проводниками для реализации указанной зависимости являются учреждённые западными странами международные организации различного профиля и связанные с Западом предпринимательские и коррумпированные политические элиты зависимых стран, что отчётливо заметно на примере Танзании.
3. Начиная с 2010‑х гг. и по настоящее время безраздельное прежде влияние западных государств на формирование энергетической политики Танзании начинает ослабевать в связи с ростом экономического (в том числе технологического и финансового) влияния КНР в Африке. Нынешний период отмечен также появлением на энергетическом рынке Танзании компаний из других незападных стран – Японии, Малайзии и с недавних пор ОАЭ.
4. Говоря о влиянии зарубежных государств на энергетическую политику Танзании в настоящее время, важно не переоценивать силу этого влияния. Как видно из изложенного, танзанийские правящие элиты на протяжении всей постколониальной истории страны охотно прибегали и прибегают к использованию иностранных финансовых и технологических ресурсов для воплощения в жизнь своих концепций социально-­экономического развития страны и для укрепления собственного влияния в своей электоральной базе. Особо сильное стремление привлекать финансирование, технологии и специалистов из-за рубежа танзанийские власти традиционно проявляют в сложные для национальной экономики времена – такие, как периоды природных бедствий и финансовых неурядиц. В течение последних двух десятилетий зарубежные инвесторы идут на серьёзные уступки по отношению к танзанийским властям, имея намерения на долговременное присутствие на местном энергетическом рынке. Но, как видно из изложенного, сами правящие круги Танзании не всегда проявляют заинтересованность в формировании позитивного инвестиционного климата в стране.
5. Особенностью формирования и проведения энергетической политики в Танзании является её инструментализация ради достижения внутриполитических целей. Тесно переплетённые друг с другом политические и предпринимательские элиты страны используют сотрудничество своих оппонентов в энергетике с зарубежными странами и организациями в качестве аргумента для сведения счетов друг с другом и перераспределения влияния в свою пользу. Кроме того, энергетическая политика подвергается и влиянию танзанийских внутрирегиональных противоречий, когда политики при реализации энергетических проектов отдают предпочтение регионам, выходцами из которых они сами и являются.
6. Перечисленные проблемы тормозят развитие энергетической отрасли Танзании и ощутимо затрудняют работу в ней зарубежных инвесторов (причём не только западных), что необходимо иметь в виду и российским компаниям при оценке перспектив работы в указанной стране.

Сообщение Неоколониальные практики зарубежных государств в энергетической политике Танзании появились сначала на Энергетическая политика.