Алексей МАСТЕПАНОВ
Главный научный сотрудник Аналитического центра энергетической политики
и безопасности ИПНГ РАН, д.э.н.,
профессор РГУ нефти и газа
им. И. М. Губкина, академик РАЕН
E-mail: amastepanov@mail.ru

Андрей СУМИН
Ведущий научный сотрудник Аналитического центра энергетической политики
и безопасности ИПНГ РАН, к.ю.н.
E-mail: 02.slot.cancans@icloud.com

Борис ЧИГАРЕВ
Старший научный сотрудник Аналитического центра энергетической политики
и безопасности ИПНГ РАН, к.ф.-м.н.
E-mail: bchigarev@ipng.ru

Энергетическая безопасность Индии: предпосылки формирования и концепция

Способность обеспечить энергетическую безопасность национальной экономики является на текущем этапе исторического развития ни много ни мало залогом успешного функционирования и даже выживания современного государства. Соответственно, в складывающихся в настоящий момент новых геополитических и геоэкономических реалиях энергетика становится одним из ключевых факторов внешней политики любой страны. Индия — государство с почти полуторамиллиардным населением, третий в мире потребитель энергии — являет тому яркий пример.
Господствующая в настоящее время концепция энергетической безопасности Индии сформировалась на рубеже ХХ–ХХI веков. Окончание холодной войны привело к формированию однополярного мира, следствием которого стала глобализация. Переформатирование геополитических реалий означало новые возможности, но одновременно и новые вызовы для национальных экономик. Появление новых технологий (таких как цифровизация) и совершенствование уже существовавших (возобновляемая энергетика) запустили процесс трансформации мировой энергетики. Процесс глобализации привел к формированию новых точек экономического роста, одной из которых стала Индия. С 1991 года индийская экономика росла в среднем на 7–8 %, при этом к 2024-му удельный вес сельскохозяйственного сектора в ВВП упал с 42 до 17 %, а сектора услуг, напротив, подскочил до 53 % [1, с. 8]. Рост производства и товарообмена, модернизация инфраструктуры и повышение благосостояния населения спровоцировали в Индии скачок спроса на энергию [2, с. 6]. По расчетам индийских экспертов, экономический рост в стране на период до 2047 года составит в среднем 7,4 % в год. При этом ожидаемый годовой прирост энергопотребления колеблется в пределах от 15,6 % в 2012 году до прогнозируемых 20,6 % в 2030-м [3, с. 219]. По обнародованному в 2021 году прогнозу МЭА, потребление электроэнергии в Индии возрастет с 1500 ТВт•ч в 2020-м до 5500 ТВт•ч в 2040 году [4, с. 3].
Реагируя на меняющиеся геополитические условия, Индия провозгласила внешнеполитическую концепцию «стратегической автономии», которая подразумевает способность действовать на мировой арене без оглядки на другие страны. Применительно к экономическому развитию стратегическая автономия отдает приоритет опоре на внутренний потенциал при одновременном развитии сотрудничества с зарубежными государствами и международными организациями, что должно способствовать превращению национальной экономики в одну из ведущих в мире. Стоит отметить, что фактически курс на стратегическую автономию был выбран еще раньше, а именно после обретения независимости Индией в 1947 году, вскоре после которого страна стала одним из ведущих участников Движения неприсоединения [3, с. 218].

Стратегическая автономия традиционно видится индийскому руководству как основополагающее условие вхождения страны в число ведущих держав мира в будущем [3, с. 217]. Концепция стратегической автономии включает и создание мощного современного энергетического сектора. В свою очередь развитие национального ТЭК является составной частью общегосударственной программы Viksit Bharat 2047 («Индустриально развитая Индия в 2047 году») по осуществлению широкомасштабных преобразований с конечной целью превратить Индию в одну из самых развитых стран мира к 2047 году — столетней годовщине обретения независимости. Программа Viksit Bharat 2047 предполагает создание высокоразвитой, самодостаточной, устойчивой, инклюзивной и основанной на технологическом суверенитете экономики с объемом ВВП в 23–35 трлн долл. Условиями вхождения в число индустриально развитых экономик в Программе названы цифровизация, реформа систем государственного управления и образования на основе демократических начал, стимулирование вовлечения женщин в социально-экономические процессы, «умная» урбанизация, создание благоприятных и устойчивых условий жизни для растущего населения страны и декарбонизация экономики в рамках энергетического перехода.
Энергетический переход в условиях современной Индии понимается как форсированное развитие возобновляемой энергетики (солнечной, ветровой и с использованием «зеленого» водорода), расширение и модернизация передающих и распределительных сетей, а также создание новых технологических решений по накоплению и хранению излишков производимой электроэнергии [5]. С другой стороны, в стране существует широкий консенсус относительно необходимости дальнейшего использования углеводородных энергоносителей. Именно использование каменного угля, нефти и природного газа способно обеспечить рост производства электроэнергии, столь необходимой энергодефицитной индийской экономике. Некоторые отрасли реального сектора экономики (такие как металлургическая, химическая, производство стройматериалов и транспорт) даже на современном этапе не в состоянии обойтись без ископаемых энергоносителей [1, с. 17]. Индия является третьим в мире производителем стали; сталелитейная отрасль — становой хребет индийской тяжелой промышленности. Спрос на сталь обеспечивает в том числе и внутренний рынок: строительная отрасль, машино- и автомобилестроение [6, с. 1], а также реализация инфраструктурных проектов. При этом затраты на энергию составляют в сталелитейном секторе Индии от 20 до 40 % себестоимости продукции [7, с. 6, 116]. К 2030 году планируется довести выплавку стали до 300 млн тонн в год, при этом Индия импортирует до 90 % необходимого для выплавки стали коксующегося угля. Технологически возможными альтернативами импортному коксующемуся углю при выплавке стали являются природный газ и водород. Но переход с угля на природный газ не снижает зависимость от импорта. Что касается водорода, то индийские эксперты указывают на существенный потенциал их страны для развертывания производства и экспорта «зеленого» водорода. Одновременно отмечается, что издержки на строительство производственных и экспортных мощностей, а также само производство в индийских условиях могут оказаться непомерно высокими [17].

В силу указанных соображений Нью-Дели делает ставку как на расширение использования ископаемых углеводородов, так и на рост использования ВИЭ. В 2020–2022 годах индийское правительство объявило о целом ряде крупных инвестиционных инициатив. В частности, был анонсирован план вложить около 50 млрд долл. в добычу и использование каменного угля1. По замыслу властей, совокупная мощность угольной генерации к 2030 году должна составить 26,9 ГВт [9, с. 9]. Внимание к поддержке угольной отрасли неслучайно: на сегодняшний день Индия является вторым в мире крупнейшим потребителем каменного угля [2, с. 46], угольная генерация обеспечивает около 70 % производства электроэнергии в стране. Кроме того, на угледобычу приходится прямо или косвенно около 20 млн рабочих мест [4, с. 4]2. Далее Министерство нефти и природного газа обнародовало программу строительства инфраструктуры по поставке и использованию природного газа. Предприятия государственного и частного сектора интенсифицировали деятельность по разведке и добыче природного газа на национальной территории [3]. Наконец, необходимо отметить немаловажную фискальную роль углеводородных энергоносителей. Так, акцизы на использование каменного угля, нефти и природного газа ежегодно формируют в среднем 18,8 % доходной части государственного бюджета страны и 8,3 % бюджета индийских штатов [1, с. 11].
Отдельное место в рамках усилий правительства по модернизации ТЭК принадлежит атомной энергетике. По данным индийского Агентства по атомной энергетике, в 2023 году в стране строились АЭС совокупной мощностью 8,7 ГВт, а также было согласовано создание дополнительных 7 ГВт [9, с. 9]. В начале 2026 года было заявлено о правительственном плане по созданию к 2047 году атомной генерации совокупной мощностью 100 ГВт. Для достижения указанного показателя планируется внести изменения в законодательство с целью дать возможность частным инвесторам работать в индийской атомной отрасли, а также продлить как минимум до 2035 года режим освобождения от таможенных пошлин импорта соответствующего оборудования [11]. Характеризуя атомную генерацию как «чистую» и способную тем самым облегчить энергетический переход, индийские эксперты указывают на длительность и дороговизну строительства АЭС [11]. Увеличение атомной генерации усилит и потребность в ядерном топливе для АЭС, сырье для которого придется закупать за рубежом, породив тем самым еще одну зависимость.
Как видно из сказанного, залогом успешного социально-экономического развития Индии является расширение и модернизация ТЭК, что в свою очередь предполагает увеличение импорта энергоносителей и критического сырья на длительную перспективу. Именно поэтому характерной приметой внешней политики Индии в настоящий момент является смещение фокуса с геополитических вопросов в сферу геоэкономики [3, с. 217]. Концепция «стратегической автономии» нацелена не в последнюю очередь на укрепление энергетической безопасности, на создание благоприятных условий для импорта углеводородов и на приобретение зарубежных энергетических технологий у возможно более широкого круга поставщиков [12, с. 9].
Под энергетической безопасностью индийские эксперты понимают надежное и бесперебойное снабжение национальной экономики энергией по доступным ценам. При этом энергетическая безопасность рассматривается как неотъемлемая часть национальной безопасности [3, с. 216]. В последние годы Индия ощущает, что ее энергетическая безопасность подвергается целому ряду угроз — как военных, так и гибридных. Такими угрозами являются затянувшийся российско-украинский конфликт, застарелый конфликт на Ближнем Востоке, вспыхнувшая недавно война в Персидском заливе, растущая конкуренция за природные ресурсы, пиратство на морях и терроризм, бьющие по и без того хрупким цепочкам поставок. Соответственно, высшее политическое руководство и ведущие предпринимательские круги вынуждены то и дело адаптировать методы обеспечения национальной энергетической безопасности к постоянно меняющимся геополитическим условиям.
К настоящему моменту в Индии в целом сложился консенсус в отношении того, как на обозримую перспективу обеспечивать и укреплять энергетическую безопасность страны в условиях глобальной нестабильности [10]. Индийское руководство осуществляет двуединую стратегию, сочетающую в себе, с одной стороны, диверсификацию поставщиков энергетических ресурсов и укрепление цепочек поставок углеводородов из-за рубежа, а также расширение сети торговых партнеров из числа государств, являющихся ведущими экспортерами технологий и оборудования в сфере энергетики [3, с. 216]. С другой стороны, Индия прилагает усилия по использованию внутреннего потенциала в сфере производства энергии, причем особое внимание уделяется развитию возобновляемой энергетики [10]. Указанная двуединая стратегия обеспечения энергетической безопасности реализуется на практике следующим образом.

Импорт углеводородов из-за рубежа

В энергетическом балансе Индии преобладают ископаемые углеводороды. В 2023–2024 годах структура предложения первичной энергии выглядела следующим образом: каменный уголь (59,9 %), нефть (28,1 %), природный газ (7,15 %), ВИЭ (2,22 %), ядерная энергетика (1,37 %), гидроэнергетика (1,26 %) [13].
Являясь хронически энергодефицитной страной, Индия импортирует 80 % необходимых ее экономике энергоносителей. В 2024/2025 финансовом году импорт покрывал 85 % потребностей в сырой нефти и свыше 50 % — в природном газе. При этом в указанный период от 35 до 40 % сырой нефти приходилось на поставки из России, еще около 45 % сырой нефти закупалось в Западной Азии. Являясь одним из крупнейшим мировых потребителей энергоносителей, Индия занимает также четвертое место в мире по импорту СПГ. Высокая зависимость от импорта сырой нефти, природного газа и каменного угля делает страну крайне зависимой от военно-политической ситуации в регионах добычи и транспортировки энергоносителей, а также от колебаний цен на мировых энергетических рынках [3, с. 217].
Ключом к обеспечению энергетической безопасности любого государства в современных условиях является диверсификация источников поставок энергоносителей. Индия разделяет данный подход: в последние годы страна последовательно расширяла перечень регионов — поставщиков углеводородов. Поворотным моментом здесь следует считать начало вооруженного конфликта на Украине, побудившее правительство Индии взглянуть на развитие национальной энергетики с несколько иной перспективы, отличной от господствовавшей дотоле. По словам высокопоставленного индийского чиновника, в современных условиях «проблемы одной-единственной страны способны дестабилизировать весь мир» [10]. Конфликты на Украине и в других горячих точках планеты убедили руководство Индии в необходимости расширить географию импорта нефти и природного газа, а также увеличить использование внутренних энергетических ресурсов.
В настоящее время энергоносители поступают из Западной, Южной и Центральной Азии, из Африки и России [3, с. 218]. При этом энергетическое сотрудничество Индии с каждым из перечисленных регионов имеет свою специфику.
Индия и Западная Азия
Поставки из региона Западной Азии (к которому относятся Саудовская Аравия, ОАЭ, Катар и Ирак) покрывают почти 40 % потребностей Индии в сырой нефти. Перечисленные страны — экспортеры нефти являются членами ОПЕК. Нефть поступает в индийский порт Чабахар, специализирующийся именно на перевалке нефти из Западной Азии [там же].

Индия и Центральная Азия

В последнее десятилетие геоэкономические интересы Нью-Дели все сильнее фокусируются на Центрально-Азиатском регионе; в индийской научной и политической терминологии по отношению к Киргизстану, Узбекистану, Казахстану, Таджикистану и Туркменистану даже стало употребляться специальное понятие «Пять Станов». Индию изначально привлекали богатые месторождения полезных ископаемых (особенно природного газа) Центральной Азии, которая к тому же находится относительно близко географически. В настоящий момент стратегическая ценность Центрально-Азиатского региона для Индии даже возрастает на фоне конфликта на Ближнем Востоке и его возможных последствий [3, с. 218]. О повышенном интересе к энергетическому сотрудничеству с ЦАР свидетельствует ряд соответствующих инициатив. В частности, с подачи индийского руководства была сформулирована Политика сопряжения с Центральной Азией (Connect Central Asia Policy). В Ашхабаде было открыто региональное представительство индийского нефтегазового концерна ONGC Videsh. Кроме того, Индия инициировала инициативу CASAREM, предусматривающую объединение энергетических рынков государств Центральной и Южной Азии в единый межрегиональный энергетический рынок. Наконец, членство в Шанхайской организации сотрудничества рассматривается Нью-Дели в числе прочего как удобная площадка для взаимодействия с центральноазиатскими странами по широкому кругу вопросов, включая область энергетики [3, с. 218; 14, с. 2].

Индия и Россия

Индию с момента обретения ею независимости и Россию (как и в свое время СССР) традиционно связывает многоплановое стратегическое партнерство. В последние годы энергетическое сотрудничество между обеими странами практически выдвинулось на первый план. В 2020–2022 годах индийские компании объявили о намерении увеличить свое присутствие в российских нефтегазовых проектах «Сахалин-1» и «Сахалин-2» [10]. В 2024/2025 финансовом году от 35 до 40 % индийских закупок сырой нефти приходилось на российскую нефть [3, с. 218]. Москва также прилагает существенные усилия для расширения экономического сотрудничества с Нью-Дели. В декабре 2025 года президент России В. В. Путин совершил государственный визит в Индию, был подписан ряд документов в сфере внешней торговли. Согласно данным, которые в марте 2025 года обнародовал индийский посол в РФ В. Кумар, в 2024-м объем двусторонней торговли превысил 66 млрд долл., Россия вошла в четверку крупнейших торговых партнеров Индии (после США, Китая и ОАЭ). В структуре российского экспорта в Индию преобладают энергоносители, минеральное топливо, продукция химической промышленности, драгоценные камни и металлы. В Россию Индия поставляет химическую, фармацевтическую и сельскохозяйственную продукцию, машины, оборудование и электронику. Индия, по данным министра нефти и газа Хардипа Сингха Пури, на май 2025 года инвестировала около 16 млрд долл. в энергетические активы на территории России. В свою очередь, Россия вложила в индийские активы порядка 13 млрд долл. Инвестиции из РФ сосредоточены в аэрокосмической, оборонной, нефтегазовой и химической промышленности [15]. В качестве реакции на американские штрафные санкции по отношению к индийскому экспорту (повышенные таможенные пошлины в размере 50 %) за энергетическое сотрудничество с Россией правительство РФ расширило доступ на российский рынок для индийской фармацевтической и сельскохозяйственной продукции [3, с. 218].
После начала СВО и ввода западных санкций в отношении российского экспорта энергоносителей Индия стала закупать российские нефть и СПГ, предназначавшиеся прежде для европейского рынка. Игнорируя требования стран Запада присоединиться к санкционной блокаде, Нью-Дели умело воспользовался падением цен на российские энергоносители вследствие сложностей с их сбытом на мировом рынке, тем самым сэкономив минимум 13 млрд долл. США. Развивая сотрудничество с Россией, Индия надеется извлечь выгоду и из ведущей роли РФ в Евразийском экономическом союзе, а также получить доступ к разработке нефтегазовых месторождений в российском секторе Арктики [14, с. 3]. Индийские эксперты рассматривают сотрудничество с Россией в сфере энергетики в качестве фактора укрепления энергетической безопасности своей страны [там же].

Индия и страны-соседи

Индия традиционно придает особое значение сотрудничеству со странами-соседями. Данный подход находит свое отражение и в сфере энергетики. По инициативе Нью-Дели в кооперации с соседними государствами реализовано в общей сложности 22 проекта в области возобновляемой энергетики. В качестве примера достаточно назвать трубопровод имени индийско-бангладешской дружбы (India-Bangladesh Friendship Pipeline, IBFP) и многофункциональный экономический коридор Бангладеш — Бутан — Индия — Непал. В 2022 финансовом году индийское правительство профинансировало проект строительства генерирующей инфраструктуры в Бутане, обязавшись также закупить 1500 МВт производимой там электроэнергии. Кроме того, Индия оказывает технологическое содействие строительству ГЭС в Непале, реализация указанного проекта к 2030 году подразумевает импорт в Индию 10 тыс. МВт электроэнергии [3, с. 218].

Индия и Африка

Крупнейшая индийская государственная нефтегазовая корпорация ONGC Videsh Ltd. реализует в общей сложности 38 проектов за рубежом, в том числе на африканском континенте. В сотрудничестве с частными компаниями корпорация ведет проектно-изыскательские работы в Нигерии, Мозамбике и Судане [там же].

Развитие возобновляемой энергетики

Вторым направлением обеспечения национальной энергетической безопасности руководство Индии видит развитие возобновляемой энергетики [16, с. 4]. Зеленый энергетический сектор призван дать импульс технологическому развитию и создать новую прослойку исследовательских и квалифицированных инженерно-технических кадров. Кроме того, строительство генерирующих мощностей на базе внутренних возобновляемых ресурсов должно способствовать снижению расходов на импорт углеводородных энергоносителей [1, с. 8], уменьшить выбросы парниковых газов в атмосферу и в целом смягчить нагрузку на окружающую природную среду [3, с. 219]. Развитие возобновляемой энергетики становится для политических и предпринимательских кругов страны все более привлекательным и по мере снижения себестоимости зеленой электроэнергии за счет масштабирования генерации, а также увеличивающейся доступности технологий и оборудования. Перечисленные факторы ведут к снижению тарифов для потребителей, что в свою очередь стимулирует спрос на электричество. В 2025 году потребление электроэнергии в стране повысилось на 33 % по сравнению с 2021-м [16, с. 9]. За период с 2010-го по март 2022 года совокупная мощность объектов зеленой энергетики Индии возросла с примерно 12 до 110 ГВт, то есть почти вдесятеро [17, с. 1, 8].
В рамках стимулирования зеленой энергетики правительство Индии запустило несколько соответствующих отраслевых инициатив. К ним относятся Национальный проект в области «зеленого» водорода (National Green Hydrogen Mission, NGHM)3, Национальный проект в области солнечной энергии (National Solar Mission, NSM)4 [2, с. 26], Программа по использованию солнечной энергии в сельском хозяйстве (PM KUSUM Scheme)5 и Программа по использованию солнечной энергии в жилищно-коммунальном секторе (PM Surya Ghar Muft Bijli Yojana)6 [3, с. 219]. По инициативе Министерства новой и возобновляемой энергетики идет разработка государственной программы производства солнечных панелей нового поколения и промышленных накопительных аккумуляторов повышенной емкости. Программа нацелена также на привлечение в Индию компаний — разработчиков наиболее передовых технологий с перспективой локализации производства в стране. В одном лишь 2021/2022 финансовом году правительство выделило 14,5 млрд долл. на развитие зеленой энергетики. Индийские частные финансово-промышленные конгломераты Reliance и Adani Group ассигновали суммы, эквивалентные 74,6 и 60 млрд долл. соответственно, на строительство генерирующих мощностей и НИОКР в области зеленой энергетики [10]. Не довольствуясь национальными рамками, Нью-Дели принимает участие и в масштабных энергетических проектах с международным участием, таких как Международный солнечный альянс (International Solar Alliance) и Глобальный альянс по биотопливу (Global Biofuel Alliance) [3, с. 216].
В 2024 году в Индии вступила в силу разработанная правительственными экспертами программа стимулирования строительства морских ветропарков — VGF (сокр. от англ. viability gap funding — дотирование до уровня экономической жизнеспособности). Суть программы заключается в выделении безвозмездных дотаций на строительство морских ветропарков и сопутствующей инфраструктуры по запитыванию производимой таким образом электроэнергии в национальную распределительную сеть. Дотации выделяются с целью смягчить разницу между расходами на строительство ветропарков и ожидаемой доходностью от реализации электроэнергии, а также сократить сроки окупаемости затрат и выхода проектов в фазу прибыльности. Необходимо отметить, что программа VGF рассчитана исключительно на офшорную ветроэнергетику. Причин такой приоритетности две. Во-первых, географические и природно-климатические условия Индостана с его протяженной береговой линией особенно благоприятствуют развитию офшорной ветроэнергетики. Во-вторых, в силу дефицита земельных площадей и перенаселенности территории страны индийские власти намеренно делают акцент на развитии ветроэнергетики именно в прибрежных водах. В указанном 2024 году правительство ассигновало около 890 млн долл. на сооружение двух пилотных проектов — ветропарков мощностью 500 МВт каждый и сопутствующей инфраструктуры у побережья штатов Гуджарат и Тамилнаду. По замыслу разработчиков данной программы, финансовая поддержка со стороны государства должна гарантировать прибыльность проектов офшорной ветроэнергетики для всех потенциальных участников и привлечь на индийский рынок располагающие соответствующими технологиями и компетенциями компании из Северной Америки, Европы и Китая [18].
Перечисленные программы нацелены на стимулирование социально-экономического развития, развитие национальной технологической базы, электрификацию удаленных территорий за счет создания на местах региональных децентрализованных генерирующих и передающих мощностей, обеспечение благоприятных условий для экологически устойчивого роста в народном хозяйстве. Программы разрабатываются на длительную перспективу, что дает индийским экспертам основание подчеркивать благотворное влияние энергетической безопасности и на социальную трансформацию общества [3, с. 219]. Согласно оценкам, энергетический переход в стране — один из самых успешных в мире: за короткий промежуток времени она заняла пятое место в мире по совокупному объему мощностей солнечной генерации и четвертое — в сфере ветроэнергетики [2, с. 6]. Индия по состоянию на сегодняшний день является одним из немногих государств, способных достичь взятых на себя обязательств в рамках Парижского соглашения по климату [17, с. 7].
Такой оптимизм подвергается критике скептиков. Оппоненты указывают, что для выполнения взятых на себя климатических обязательств к 2030 году Нью-Дели требуется инвестировать в возобновляемую энергетику 230 млрд долл. Судя по текущей динамике, страна не сумеет достичь указанного показателя. Помимо недостаточного темпа освоения ВИЭ, Индия не торопится отказываться от использования ископаемых углеводородов. Несмотря на бурное развитие возобновляемой энергетики, удельный вес ВИЭ в индийской электрогенерации остается в целом незначительным. В 2021 году он составил чуть более 10 %, в то время как на ископаемые энергоносители приходилось свыше 70 % [2, с. 6]. Приверженцы традиционных энергоносителей ратуют за увеличение их удельного веса в национальном энергобалансе и предостерегают от излишнего увлечения зеленой энергетикой. Аргументы у них те же, что у единомышленников в других странах: нестабильность генерации на ВИЭ вследствие непредсказуемости природных стихий.
Отдельно подвергается сомнению аргумент апологетов возобновляемой энергетики сохранять получаемую на пике генерации электроэнергию в промышленных аккумуляторах-накопителях. Критики указывают, что эксплуатация такого рода аккумуляторов лишь увеличивает общую стоимость зеленой электроэнергии. В качестве отдельного весомого аргумента в пользу углеводородных энергоносителей приводят их более существенную капиталоотдачу: производство, реализация и потребление углеводородного сырья и его производных создают куда больше рабочих мест для населения и генерируют значительно больше доходов для государства, нежели аналогичные ВИЭ [10].
С недавних пор в Индии заговорили о новом феномене в развитии мировой энергетики: дискуссии о защите климата стали вдруг приобретать геополитическое измерение. По мнению индийских экспертов, указанный феномен возник с подачи западных стран, которые под эгидой борьбы с климатическими изменениями пытаются извлечь для себя разного рода преимущества за счет остального мира [1, с. 6]. Нью-Дели отвергает такого рода подход; взамен индийская энергетическая дипломатия продвигает принцип «Одна Земля, одна семья, одно будущее» (Vasudhaiv Kutumbakam) [1, с. 7].

Вызовы индийской концепции энергетической безопасности

В настоящий момент индийская концепция энергетической безопасности подвергается испытанию из-за роста глобальной нестабильности. Эти угрозы носят многоплановый характер, но объединяет их тот факт, что все они затрагивают регионы, которые уже являются поставщиками энергоносителей в Индию или рассматриваются руководством страны в качестве таковых на перспективу. Речь идет о военно-политической нестабильности в Западной Азии и Африке, складывающейся непредсказуемой ситуации в некоторых граничащих с Индией государствах, нарастающей конкуренции за источники поставок критических сырьевых товаров, скачках цен на углеводороды, санкционных войнах и задержке в реализации масштабных энергетических проектов с индийским участием. Наконец, индийские военно-политические элиты с тревогой наблюдают за реализацией Китаем своей инициативы «Один пояс — один путь», считая ее многоплановой угрозой, в том числе для стратегии обеспечения энергетической безопасности Индии [3, с. 218].

Военно-политическая нестабильность в Западной Азии

Западная Азия (включая Ближний и Средний Восток) десятилетиями находится в состоянии целого ряда военных конфликтов, в которые к тому же постоянно прямо или косвенно вовлечены влиятельные державы из-за пределов региона. Как и другие страны — импортеры западноазиатских энергоносителей, Индия в разное время страдала из-за военно-политической нестабильности данного региона. Достаточно вспомнить застарелый арабо-израильский конфликт и спровоцированный им нефтяной кризис 1970-х годов, ирано-иракскую войну, в ходе которой уничтожалась и повреждалась нефтяная инфраструктура, нападения на танкеры, диверсии на нефте- и газодобывающих объектах в разных странах региона и, наконец, нападение США и Израиля на Иран в 2025–2026 годах. Существенный ущерб Индия понесла также из-за санкций, наложенных США на иранский нефтедобывающий сектор. Сюда же относится урон, который в ходе указанного конфликта уже нанесен нефте- и газодобыче в соседних с Ираном государствах: Катаре, ОАЭ и Саудовской Аравии [3, с. 218]. В период текущей острой фазы военно-политической нестабильности в Западной Азии, на которую приходится почти 40 % индийского импорта нефти, устоявшаяся структура импорта углеводородов в Индию подвергается особенно серьезным испытаниям [там же].

Нестабильность в индийском «ближнем зарубежье»

Второе десятилетие XXI века ознаменовалось ростом напряженности практически по всему периметру индийских рубежей. В 2021 году начались волнения в Мьянме, а в Афганистане в результате вывода войск западной коалиции к власти вернулось радикальное движение Талибан. В 2024 году на волне массовых протестов (движущей силой которых стала молодежь) в Бангладеш была вынуждена уйти в отставку настроенная дружественно к Индии премьер-министр Шейх Хасина. Наконец, в 2025-м общенациональные протесты привели к смене правительства в Непале. Перечисленные события явили собой настоящую цепочку нестабильности в индийском «ближнем зарубежье» и усилили давление на существующую концепцию энергетической безопасности страны, поскольку Индия заключила ряд соглашений в сфере энергетического сотрудничества с такими странами-соседями, как Непал и Бангладеш [3, с. 219].

Сложная ситуация на африканском континенте

С некоторых пор Индия рассматривает богатую полезными ископаемыми Африку как потенциальную альтернативу регионам — своим традиционным поставщикам энергоносителей, где по разным причинам ситуация может стать неконтролируемой. При этом именно богатые нефтью и газом африканские страны как раз не могут похвастаться внутренней стабильностью. Основных проблем здесь две. Первая: быстрый рост населения и обусловленное им усиление антропогенной нагрузки на местные экосистемы ведут к деградации окружающей среды, которая к тому же усиливается из-за участившихся неблагоприятных природных явлений. Второй типичной для Африки проблемой является череда приходов к власти военных режимов (в Мали, Нигере, Гвинее, Буркина-Фасо, Судане), а также межплеменные и религиозные распри в целом ряде государств. Перечисленные явления представляют собой благоприятную почву для нестабильности на длительную перспективу и не способствуют созданию мало-мальски привлекательной среды для инвестиций в добычу нефти и природного газа, где горизонт планирования растягивается на десятилетия [там же].

Крах проектов строительства газопроводов в Индию

На протяжении предыдущих десятилетий индийские энергетические концерны рассматривали возможность прокладки газопроводов для поставки углеводородов из соседних регионов. Первый проект — газопровод TAPI — предусматривал строительство трубопровода из Туркменистана через Афганистан и Пакистан для долгосрочных поставок туркменского газа на индийский рынок. Второй проект — IPI — задумывался для масштабного импорта углеводородов из Ирана. Индийские политики и эксперты долгое время не могли принять окончательное решение по указанным проектам. В конечном итоге было решено отказаться от строительства обоих газопроводов, поскольку они должны были проходить через территорию соседнего Пакистана — страны, свои противоречия с которой индийские власти посчитали непреодолимыми [там же].

Санкции США в отношении Индии

В 2025–2026 годах Вашингтон, стремясь принудить Нью-Дели прекратить закупки российской сырой нефти, обложил штрафной таможенной пошлиной в размере 50 % весь индийский экспорт в США. Данная мера была призвана нивелировать прибыль, которую Индия получала за счет закупок российской нефти со скидкой и последующей реализации выработанных из нее нефтепродуктов на внутреннем и международном рынках. Санкции нанесли серьезный ущерб индийской экономике, в особенности таким ее экспортно-ориентированным и трудоемким отраслям, как текстильная, кожевенная и ювелирная [14, с. 1]. Санкционная политика администрации президента Д. Трампа сподвигла индийское руководство критически оценить сотрудничество с США (побудив укреплять отношения с Россией и Китаем) [14, с. 2, 7] и взглянуть в новом свете на проблему усиления национальной энергетической безопасности [3, с. 219]. На состоявшемся в 2025 году в Тяньцзине саммите ШОС представители Индии, России и Китая согласовали углубление взаимодействия в сфере энергетики, региональных инвестиций, технологического сотрудничества и создание новых цепочек поставок, менее подверженных влиянию со стороны США. Были достигнуты двух- и трехсторонние договоренности (между Россией и Индией, между Индией и Китаем и между Россией, Индией и Китаем) об увеличении доли национальных валют во взаимной торговле и создании прямых (независимых от долларовой) систем взаиморасчетов [14, с. 2].

Китайская инициатива «Один пояс — один путь»

В 2013 году правительство КНР запустило масштабный проект «Один пояс — один путь» (One Belt One Road Initiative, OBOR). Данный экономико-инфраструктурный проект предполагает значительные китайские капиталовложения в 150 странах мира, в том числе в Южной Азии. В частности, китайские компании инвестировали средства в строительство глубоководных торговых портов Гвадар (Пакистан) и Хамбантота (Шри-Ланка). Несмотря на заверения китайского правительства в исключительно торгово-логистическом характере указанных портов, военно-политическое руководство Индии болезненно отреагировало на китайские инициативе в регионе. По мнению индийских экспертов, сооружаемые на китайские средства и силами китайских компаний глубоководные порты имеют на самом деле военное назначение и призваны в будущем стать базами ВМФ Китая, обеспечив стратегическое окружение Индии на морях в случае военного конфликта. Более того, Нью-Дели склонен воспринимать не только китайское присутствие непосредственно у своих рубежей, но и вообще весь проект OBOR в качестве стратегической угрозы в целом и как угрозу своей энергетической безопасности [3, с. 219].

Риски для возобновляемой энергетики

Проблемы с глобальными цепочками поставок вследствие военных конфликтов последнего времени поставили под угрозу не только импорт углеводородов в Индию, но и ввоз генерирующего оборудования, а также необходимых для его производства сырья и полуфабрикатов. Начавшаяся в 2020 году пандемия стала первым серьезным испытанием для глобального товарообмена; в 2022-м еще не оправившаяся от последствий «ковидных» ограничений мировая торговля испытала новый шок в виде российской СВО на Украине [17, с. 2], на которую на протяжении 2025–2026 годов наложился военный конфликт в регионе Персидского залива. Как следствие, производители поставляемых в Индию ветрогенераторов и солнечных панелей существенно повысили отпускные цены, возросла стоимость сырья для их производства, а также увеличились тарифы на морской фрахт. Эти прямые последствия глобальной нестабильности породили так называемые вторичные риски — инфляцию во всем мире и повышение процентных ставок, под которые банки кредитуют в том числе производителей оборудования для возобновляемой энергетики [17, с. 2]. Кроме того, индийские эксперты выражают опасения по поводу зависимости от зарубежных (в особенности китайских) поставщиков такого рода оборудования [14, с. 3] и указывают на общую хрупкость как существующих, так и формирующихся цепочек поставок критического сырья, необходимого для производства энергетического оборудования, электроники и электромобилей [1, с. 21; 19, с. 1].

Внутренние вызовы энергетической безопасности

Перечень вызовов для энергетической безопасности Индии был бы неполным без упоминания ряда внутренних факторов, подрывающих энергетическую безопасность страны. Указанные факторы являются следствием специфики энергетического сектора Индии, который представляет собой совокупность государственных и частных предприятий. На первый взгляд, алгоритм их деятельности характеризуется удивительным единообразием: и те и другие инвестируют в расширение использования как традиционных энергоносителей, так и ВИЭ. Тем не менее на деле имеет место рассогласованность действий как государственного, так и частного сектора вследствие слабой координирующей роли управленческих органов. Как следствие, для индийского ТЭК характерно хроническое недовыполнение государственных планов по вводу в строй энергетической инфраструктуры. В частности, намеченное еще на 2022 год намерение правительства довести совокупную мощность зеленой энергетики до 175 ГВт осталось невыполненным. Кроме того, подписание меморандумов о взаимопонимании в реализации энергетических проектов в частном секторе также нередко не приводит к их практической реализации [10].
В целом безучастная позиция индийских регулирующих органов в сфере финансов породила еще одну типичную именно для Индии негативную тенденцию, из-за которой государственные ассигнования на развитие энергетической инфраструктуры опосредованно стимулируют скорее расширение использование углеводородных энергоносителей, в то время как ситуация на фондовом рынке подталкивает инвесторов вкладывать средства в возобновляемую энергетику. В частности, согласно обнародованному в 2021 году аналитическому обзору расположенного в Нью-Дели Центра финансовой отчетности и климатических тенденций (Centre for Financial Accountability and Climate Trends), в 2020 году 74 % совокупного объема кредитов, направленных в энергетический сектор коммерческими банками, пришлось на проекты по использованию ВИЭ. Лишь оставшиеся 26 % были предоставлены на сооружение и реконструкцию угольных электростанций [10]. Противоположное явление наблюдалось в государственном банковском секторе: здесь большинство предоставленных кредитных средств было выделено на реализацию проектов по использованию ископаемых энергоносителей.
Несогласованность в работе государственных органов и предпринимательского сектора тормозит и расширение использования природного газа вследствие неблагоприятной динамики цен на импортный СПГ из-за глобальной нестабильности последних лет. На этот фактор индийские эксперты указывали еще до начала вооруженного конфликта на Украине. Природный газ призван постепенно замещать на индийском рынке иные разновидности энергоносителей, такие как уголь в производственном секторе и электричество (для приготовления пищи) в жилищно-коммунальном, но стоимость импортируемого СПГ не является достаточно конкурентной. Соответственно, рост потребления природного газа остается меньше прогнозных значений, в результате чего отмечается неполное использование регазификационных терминалов в портах и подведенных к ним газопроводов. Еще одним сдерживающим фактором стал рост тарифов на добываемый в стране природный газ, что также влияет на его конкурентоспособность на внутреннем рынке энергоносителей.

Пример гибкости индийской дипломатии

Отмеченная выше гибкость индийской энергетической политики и дипломатии стала одним из факторов того, что страна по объему ВВП по ППС, по данным Международного валютного фонда, поднялась с седьмого места в мире, занимаемого в 1990 году, до шестого места в 1995-м и четвертого в 2000-м. А уже с 2011 года Индия по этому показателю твердо занимает третье место в мире.
Ярким примером гибкости индийской дипломатии, когда речь идет о ключевых проблемах развития страны, являются переговоры 2025–2026 годов с представителями администрации США по вопросам тарифов и импорта российской нефти.
В основе индийской политики в этом случае лежал постулат, что Нью-Дели видит в Вашингтоне долгосрочного стратегического партнера и не может позволить дальнейшего ухудшения отношений. Индии нужны капиталы США, технологии и военное сотрудничество для сдерживания Китая и достижения целей Н. Моди по превращению страны в развитую экономику к 2047 году [20].
Одновременно Индия всеми силами демонстрировала свою стратегическую автономию. Это и встречи Н. Моди с лидерами России и Китая В. В. Путиным и Си Цзиньпином, и соглашение о свободной торговле с Европейским союзом после почти двух десятилетий переговоров, достигнутое всего через несколько месяцев после заключения торгового соглашения Индии с Великобританией.
Как известно, США с весны 2025 года требовали от Индии отказаться от российской нефти. Но поскольку закупки продолжались, 30 июля Д. Трамп объявил о введении с 1 августа 2025 года 25-процентных пошлин на товары из Индии. В своей соцсети TRUTH Social американский лидер в качестве причин такого решения назвал высокие тарифы со стороны Индии, торговые барьеры и сотрудничество с Россией. Так, Трамп указал, что Нью-Дели всегда закупал большую часть своего вооружения у РФ и является крупнейшим покупателем российских энергоносителей наряду с Китаем. Кроме того, Индии вместе с Китаем и другими покупателями он пригрозил 100-процентными вторичными пошлинами, если не будет достигнуто мирное соглашение по Украине до 8 августа. Bloomberg со ссылкой на неназванные источники сообщил, что правительство Индии попросило государственные перерабатывающие предприятия подготовить план по поиску альтернативных источников нефти и определению их объема [21].
После пяти раундов переговоров между Индией и представителями администрации США стороны не достигли компромисса, и с 27 августа 2025 года Вашингтон официально ввел 50-процентные пошлины на импорт индийских товаров, обвинив Нью-Дели в «прямом и косвенном» импорте сырья из России. После чего, по данным агентства Bloomberg, президент США назвал Индию «мертвой» экономикой с высокими тарифами и утверждал, что она «финансирует войну Путина на Украине, покупая российскую нефть» [20]. В самой Индии эти меры назвали «необоснованными и несправедливыми», но подчеркивали готовность к диалогу и дальнейшему поиску компромисса [22]. При этом официальная позиция Нью-Дели в отношении закупок российской нефти публично оставалась неопределенной. По факту же, судя по данным отслеживания судов, собранным агентством Bloomberg, объемы еженедельного импорта российской нефти несколько сократились лишь в первые три недели после введения пошлин (до 1,31–1,35 млн б/с против 1,47–1,64 за месяц до этого акта). Более того, уже в октябре они достигли 1,54–1,75 млн б/с, поскольку скидки на российскую нефть оставались привлекательными для потребителей.
Одновременно продолжились неофициальные переговоры и контакты между руководством двух стран. Достаточно сказать, что до конца 2025 года только между Д. Трампом и Н. Моди состоялось пять телефонных разговоров, в ходе которых стороны постепенно приближались к сделке по снижению тарифов [20]. При этом Индия сократила закупки нефти из России и переключилась на ближневосточную нефть (Саудовской Аравии и Ирака), а также стала покупать ее у США, Венесуэлы и ряда африканских стран (Ангола, Нигерия) [23].
2 февраля 2026 года Д. Трамп объявил о торговом соглашении с Н. Моди, согласно которому США снизят тарифы на индийские товары до 18 % и отменят карательную пошлину в 25 % за покупку российской нефти в обмен на прекращение Индией этого импорта. По словам Трампа, Нью-Дели согласился приобрести американские товары на сумму 500 млрд долл., перейти к закупке венесуэльской нефти и снизить тарифы на импорт из США до нуля.
Хотя премьер-министр Н. Моди подтвердил достигнутое соглашение, он не стал комментировать его конкретные детали, лишь отметив, что лидерство Трампа имеет большое значение для стабильности и процветания мира. И ни одна из сторон не опубликовала никаких документов, кодифицирующих соглашение [20]7.
Со стороны Индии все ограничилось лишь заявлением пресс-секретаря МИД Рандхира Джайсвала, который 7 февраля сказал, что энергетическая безопасность страны является «высшим приоритетом» и что Индия продолжит диверсифицировать импорт [24].
Интересно отметить ту секретность, в которой готовилась вышеописанная сделка: публично не было никаких признаков с обеих сторон о скором ее заключении, поэтому объявление Трампом о ее достижении было громом среди ясного неба даже для многих представителей администрации США. Что касается нефтяных компаний и НПЗ Индии, то они узнали о необходимости прекращения импорта российской нефти только из СМИ и вынуждены были обращаться в правительство страны за разъяснениями [25].
Российское руководство восприняло новости из Вашингтона подчеркнуто хладнокровно. Пресс-секретарь президента Д. Песков указал, что Москва не получала от Нью-Дели никаких официальных уведомлений о прекращении закупок нефти, и добавил, что российские власти внимательно относятся к заявлениям Д. Трампа и уважают американо-индийские отношения. Он также подчеркнул, что Россия следит за ситуацией и намерена развивать отношения с Индией «всеми возможными способами», оставаясь надежным поставщиком [26].
В начале марта Индия, в связи с обострением ситуации на энергетических рынках из-за военного конфликта на Ближнем Востоке, обратилась к США с просьбой разрешить ей временно продолжить покупку российской нефти. Вашингтон на эту просьбу ответил положительно и выдал Нью-Дели временную лицензию на 30 дней, позволяющую покупать российскую нефть, которая находится на танкерах в море. Позже, в апреле, США выдали новую генеральную лицензию со сроком действия до 16 мая текущего года.
При этом, как узнало 11 мая агентство Reuters, еще 30 апреля Индия уведомила замминистра энергетики России П. Сорокина, что не будет покупать СПГ, подпадающий под санкции США, о поставках которого стороны договорились в марте 2026 года [27].
Временное разрешение закупать российскую нефть, уже находящуюся на танкерах в море, отмечало агентство Bloomberg в начале мая, привело к тому, что «в настоящий момент импорт российской нефти в Индию идет рекордными темпами, поскольку нефтеперерабатывающие заводы работают на полную мощность до истечения срока действия нынешнего исключения» [28].
Следует также отметить, что весь импорт нефти Индия осуществляет морским путем. С этим связаны усилия индийской дипломатии в отстаивании возможности импорта нефти из России с использованием так называемого «теневого флота». Хотя объемы российской нефти на танкерах, указывающих направления своих маршрутов в Китай и Индию, продолжают в последние недели резко снижаться, объемы нефти на танкерах, которые еще не показали окончательный пункт назначения, значительно выросли, что позволяет со временем изменить ситуацию. Танкеры часто показывают промежуточные пункты назначения, такие как Суэц или Порт-Судан, пока не окажутся далеко за Аравийским морем, в то время как некоторые так и не показывают окончательную точку даже после швартовки для разгрузки [24].
Так, объем нефти на танкерах, сигнализирующих о том, что они идут в индийские порты, составил 0,81 млн б/с за четыре недели до 10 мая 2026 года по сравнению с 1,13 млн б/с за предыдущий аналогичный период. Однако на судах, которые еще не указали конечный пункт назначения, в это же время находилось 1,77 млн б/с нефти [24].
Своеобразную оценку сложившейся ситуации дал 15 мая министр иностранных дел России С. Лавров в интервью телеканалу RT India. Он обвинил Запад в использовании нечистоплотных методов, чтобы заставить разные страны не покупать российскую нефть. По его словам, суть этих методов — «заставить всех покупать не дешевую нефть у России, а дорогие нефть и сжиженный природный газ в Соединенных Штатах». «Но этому давлению поддаются не все», — указал Лавров. Он обратил внимание на то, что «Индия твердо и неоднократно заявляла, что будет сама определять, в каких объемах и у кого закупать энергоресурсы». «Появлялись порой слухи о том, что какой-то индийский заказчик отказался от одного танкера, перевозившего российскую нефть. Однако повторю, что позиция Индии была четко заявлена», — подчеркнул министр [29].
Вот только хватит ли у Нью-Дели сил и дальше не поддаваться такому давлению?
14 мая 2026 года Индия, как и ряд других стран, обратилась к США с просьбой продлить действие исключения из американских санкций против РФ для продолжения поставок российской нефти, сообщил Bloomberg со ссылкой на источники [28]. Но ответа не последовало, и 16 мая действие лицензии США, которая позволяла России продавать нефть и нефтепродукты, в том числе Индии, истекло.
И только 18 мая Минфин США решил продлить на 30 дней действие лицензии, которая позволяет странам покупать российскую нефть и нефтепродукты на мировом рынке. Об этом вначале сообщил Reuters со ссылкой на источник [30]. Позже информацию подтвердил министр финансов США Скотт Бессент. «Лицензия поможет стабилизировать физический рынок сырой нефти и обеспечит поставки нефти в наиболее энергетически уязвимые страны», — написал он в соцсети Х [31].
Заключение
Перечисленные факты объясняют отмечающуюся в последнее время активизацию внешней политики Индии и усиление в ней геоэкономической компоненты, что особенно заметно в сфере энергетического сотрудничества с зарубежными странами. Американо-израильско-иранский конфликт ускорил наметившийся еще до его начала дрейф Индии от сложившейся за предыдущие десятилетия ориентации на регион Персидского залива как главного поставщика ископаемых углеводородов в направлении диверсификации числа регионов и стран, способных стать такими поставщиками в долгосрочной перспективе. Рост закупок российских углеводородов показывает также направление, в котором эволюционирует восприятие национальной энергетической безопасности в Индии. Характерно, что ради возможности закупать большие объемы российских углеводородов по привлекательным расценкам индийское руководство не побоялось пойти на определенное обострение отношений с США и ЕС [3, с. 217]. Вместе с тем Нью-Дели посчитал необходимым для себя войти в возглавляемую США организацию QUAD [14, с. 8], созданную по инициативе Вашингтона для противодействия китайскому влиянию в Азиатско-Тихоокеанском регионе. При этом Индия — наряду с Россией и Китаем — входит также в межгосударственные объединения ШОС и БРИКС. Развивая отношения с Китаем и Россией в рамках БРИКС, поддерживая необходимый геополитический баланс в отношениях с США через членство в QUAD и открывая для себя горизонт новых возможностей со странами Центральной Азии посредством совместного членства в ШОС, Индия тем самым демонстрирует миру, каким образом она понимает свою стратегическую автономию и в каких направлениях реализует ее на практике [3, с. 218].
Индийское восприятие энергетической безопасности обладает своей спецификой. Сегодняшняя Индия — страна с колоссальной численностью населения, высокими темпами экономического роста и, как следствие, сильным дисбалансом энергопотребления и собственного производства энергии. Не располагая достаточными для удовлетворения внутренних потребностей месторождениями ископаемых углеводородов, страна традиционно импортирует большую их часть из-за рубежа. Не будет преувеличением сделать вывод, что Индия обречена на импорт больших объемов нефти и природного газа на продолжительную перспективу. Вместе с тем принятая концепция стратегической автономии во внешней политике и экономике диктует руководству страны необходимость максимально возможно разнообразить энергетический баланс с упором на внутренние ресурсы. Именно по этой причине Нью-Дели ускоренными темпами развивает возобновляемую энергетику, даже осознавая возникающую новую разновидность зависимости от зарубежных рынков — в части технологий и оборудования для зеленой энергетики [12, с. 15].
Рассмотренные тенденции развития индийского ТЭК являются предпосылками для формирования энергетической дипломатии нового формата. С одной стороны, ради расширения круга поставщиков ископаемых углеводородов Индия вынуждена заключать и поддерживать энергетическое партнерство с возможно большим количеством государств — экспортеров нефти и природного газа, иногда даже невзирая на санкционные угрозы со стороны таких влиятельных международных игроков, как США и Евросоюз. С другой стороны, осознавая невозможность модернизации своей экономики без содействия извне, страна стремится к технологическому партнерству с любыми государствами, располагающими соответствующими технологиями, в том числе в области возобновляемой энергетики. Такого рода двуединый подход диктуется потребностями обеспечения энергетической безопасности и находит свое отражение в энергетической дипломатии, посредством которой Нью-Дели реагирует на вызовы текущего периода исторического развития. Более того, пример Индии демонстрирует, что в нынешних условиях энергетическая безопасность как составная часть национальной безопасности все явственнее обретает черты инструмента внешней политики всякого государства.
Статья подготовлена по результатам работ, выполненных в рамках госзадания ИПНГ РАН (тема № FММЕ-2025_0012) «Фундаментальный базис инновационных, цифровых технологий прогноза, поиска, разведки и освоения нефтегазовых ресурсов (фундаментальные, поисковые, прикладные, экономические и междисциплинарные исследования до 2030 года)».

Сообщение Энергетическая безопасность и энергетическая дипломатия Индии  появились сначала на Энергетическая политика.

Алексей МАСТЕПАНОВ
Главный научный сотрудник Аналитического центра энергетической политики и безопасности ИПНГ РАН, д. э. н., профессор РГУ нефти и газа им. И.М. Губкина, академик РАЕН
E-mail: amastepanov@mail.ru

Андрей СУМИН
Ведущий научный сотрудник Аналитического центра энергетической политики и безопасности
ИПНГ РАН, к. ю. н.
E-mail: 02.slot.cancans@icloud.com

Борис ЧИГАРЕВ
Ведущий инженер по научно-технической информации
ИПНГ РАН, к. ф.-м. н.
E-mail: bchigarev@ipng.ru

Топливно-­энергетический сектор Танзании традиционно характеризуется высокой степенью централизации и государственного участия в нём. Преобладание государства в добыче энергоресурсов, производстве, передаче и реализации электроэнергии обусловлено особенностями социально-­экономической структуры танзанийского общества и спецификой местных политических элит, сложившихся после обретения страной независимости в 1961 г. Джулиус Ньерере, один из ведущих политических деятелей Африки периода деколонизации, ставший первым президентом независимой Танзании и впоследствии неоднократно занимавший этот пост в течение длительного времени, с момента обретения страной независимости от Великобритании последовательно воплощал в жизнь свою концепцию «уджамаа» (англ. – ujamaa) , по сути представлявшую собой разновидность социалистической идеологии. «Уджамаа» предполагала высокую степень вовлечённости государства в развитие экономики и общества с опорой на внутренние ресурсы и человеческий потенциал. Естественно, что энергетическому сектору в этой концепции отводилось далеко не последнее место. Главенствующая роль государства в энергетике и освоении природных богатств рассматривалась в «уджаме» в качестве залога успешного развития народного хозяйства. Согласно «уджаме», государство в силу своего патерналистского статуса не только вправе, но и обязано при необходимости вмешиваться в экономику для реализации возложенной на него ответственности перед обществом. Отголоски данной концепции ощущаются и по сей день в происходящих в Танзании политических и экономических процессах. Некоторые современные исследователи указывают, что «уджамаа» стала своего рода естественной реакцией на колониальное прошлое едва обретшей независимость Танзании. Отмечается также, что Танзания является одной из стран, где наследие периода колониализма сказывалось ещё долго и особенно сильно даже после провозглашения независимости [1, с. 14]. Бывшая метрополия – Великобритания – и другие западные государства умело пользовались сохранявшейся финансовой, технологической и внешнеторговой зависимостью Танзании от своих рынков.

В основе энергобаланса страны традиционно лежит триада из природного газа (64,04%), гидроэнергии (30,69%) и ВИЭ [2, с. 361]. Центральную роль в национальной энергетике играет государственный электроэнергетический концерн TANESCO, чей удельный вес в производстве электроэнергии составляет 84% [2, с. 357]. Такая структура энергобаланса начала формироваться ещё в последние десятилетия колониальной эпохи. В частности, британская колониальная администрация санкционировала начало изыскательских работ на перспективных нефте- и газоносных участках на островах Занзибар, Мафия и Пемба. Компании Shell и British Petroleum осуществляли исследовательские работы на указанных островах в 1952–1965 гг. Колониальные власти также развивали гидроэнергетику. В 1966 г. правительство уже независимой Танзании заключило с итальянским энергетическим концерном инвестиционное соглашение об образовании совместного предприятия по строительству НПЗ в стране [3]. Во всех случаях речь шла о привлечении западных технологий, профессиональных кадров и финансирования.
Западное влияние на энергетическую политику Танзании видоизменилось со второй половины 1970‑х гг., когда власти страны решили сделать ставку на широкое использование ВИЭ. В этот период в Танзании начали появляться западные неправительственные организации (НПО), провозглашавшие своей целью содействие властям страны в развитии возобновляемой энергетики. При этом НПО опирались на открытую поддержку правительств представляемых ими государств. Кульминацией этого процесса стало учреждение в середине 1980‑х гг. в структуре Министерства водных, энергетических и минеральных ресурсов Танзании нового подразделения – Департамента возобновляемой энергетики. Указанное подразделение было создано при прямой организационной и финансовой поддержке Правительства ФРГ и, несмотря на название, сосредоточилось на развитии производства в стране древесного угля. Акцент на производстве именно древесного угля был сделан не случайно: древесный уголь традиционно используется городским населением в Восточной Африке в качестве энергоносителя, в то время как в сельских регионах предпочитают использовать дрова [4].

С подачи западных государств в Танзании была разработана и в 1992 г. обнародована новая энергетическая политика, содержавшая два кардинальных изменения в развитии национальной энергетики. Первое изменение было направлено на укрепление энергетической безопасности путём развития всех разновидностей возобновляемой энергетики, а не только гидроэнергетики. Упор здесь делался на ветроэнергетику, хотя предполагалось также расширение использования ископаемого энергоносителя – природного газа. Использование внутренних резервов стало приоритетом для политических элит страны в развитии ТЭК на последующие десятилетия. Второе изменение в энергетической политике было направлено на реформирование национального энергетического сектора путём разделения электроэнергетического монополиста TANESCO на формально независимые друг от друга узкоспециализированные компании и на допуск частных фирм для работы на внутреннем энергетическом рынке. Характерно, что указанный пакет реформ представлял собой стандартный набор требований, предъявлявшихся в тот период Всемирным банком ко всем развивающимся странам, искавшим средства для модернизации национальной энергетики. Таким образом, фиксация на официальном уровне в качестве новой парадигмы развития ТЭК двух новых постулатов – укрепления энергетической безопасности и либерализации внутреннего энергетического рынка – явилась основой нового этапа функционирования танзанийского ТЭК под контролем западных структур [5, с. 4].
Тем не менее, достигнутый компромисс оказался хрупким. Первоначально заявленное намерение стимулировать использование природного газа и энергии ветра нашло практическое воплощение лишь наполовину: интерес к ветроэнергетике иссяк, зато власти взялись за поиск и разработку газовых месторождений. Возросшее внимание к природному газу не стало случайностью. Первое крупное месторождение природного газа на территории Танзании было открыто ещё в 1974 г. [6, с. 1]. Годом ранее случился нефтяной кризис, пошатнувший мировую экономику и продемонстрировавший правящим элитам многих государств уязвимость их энергетической безопасности, и Танзания не стала исключением. Открытие в 1982 г. второго обширного газового месторождения – в бухте Мнази (область Мтвара на юго-востоке страны) – показало существенный ресурсный потенциал для развития газовой генерации в Танзании [7, с. 3]. Впрочем, в то время правительственные эксперты сочли разработку указанных месторождений природного газа экономически нецелесообразной ввиду изначально предполагавшихся незначительными их запасов. К тому же Танзания той поры страдала от политической нестабильности ввиду правительственной чехарды: в стране отсутствовали политическая воля и финансовые ресурсы для масштабных работ по обследованию и разработке перспективных газоносных участков. Идея разработки месторождений природного газа с целью производства электроэнергии для нужд внутреннего рынка обрела новый импульс лишь в 1993 г., когда соответствующий план (проект «Сонго-­Сонго») был обнародован одной частной электроэнергетической компанией, за которой стояли западные предпринимательские круги. Власти рассматривали газодобычу в качестве инструмента для стимулирования экономического развития бедных сельских регионов [7, с. 3]. Проект «Сонго-­Сонго» предусматривал добычу природного газа на побережье Индийского океана и его транспортировку по специально построенному газопроводу в регион Дар-эс-­Салама для генерации электроэнергии. Реализовывать проект предполагалось силами совместного предприятия, образованного танзанийским электроэнергетическим монополистом TANESCO, танзанийской же национальной нефтяной компанией TPDC (англ. – Tanzania Petroleum Development Corporation) и рядом западных компаний, благодаря участию которых проекту было гарантировано достаточное финансирование [8]. Совместное предприятие стало результатом компромисса между танзанийским правительством (которое первоначально планировало сделать проект государственным) и западными инвесторами во главе с Всемирным банком, которые, напротив, намеревались сохранить проект «Сонго-­Сонго» в частных руках. Указанные разногласия привели к существенному затягиванию проекта. Ещё более мощный удар по проекту «Сонго-­Сонго» был нанесён вскрывшимся в танзанийском электроэнергетическом секторе коррупционным скандалом. В 1995 г. частная компания-­производитель электроэнергии IPTL (англ. – Independent Power Tanzania Ltd.), учреждённая одним крупным танзанийским предпринимателем и малайзийской фирмой Mechmar Corporation, заключила контракт с государственными структурами на срочную поставку электроэнергии, производимой на принадлежащей ей дизельной электростанции. Поспешность при заключении договора поставки электроэнергии для государственных нужд, да ещё без проведения обязательного в подобных случаях тендера, формально объяснялась наступившей в стране продолжительной засухой, отчего резко снизилась выработка электричества на местных ГЭС. Вскоре, однако, выяснилось, что участвовавший в проекте танзанийский предприниматель обеспечил оперативное заключение упомянутого договора поставки путём подкупа целого ряда чиновников и политиков. В 1997 г. было объявлено, что компания IPTL изъявила желание заняться ещё и реализацией проекта «Сонго-­Сонго». В ответ Всемирный банк объявил о приостановке финансирования проекта «Сонго-­Сонго», обвинив танзанийские власти в нарушении уже достигнутых договорённостей. Некоторое время спустя и разразился скандал вокруг фирмы IPTL. Дополнительно выяснилось, что производимое фирмой электричество поставлялось государству по тарифам, существенно превышавшим средние по Восточной Африке расценки. Скандал спровоцировал громкие судебные процессы и отставки, а также породил скептическое отношение к другим частным компаниям-­производителям электроэнергии. В итоге консорциум западных участников во главе с Всемирным банком сумел обеспечить себе право на проект «Сонго-­Сонго», практическая реализация которого началась лишь в 2004 г. [1, с. 4] Взаимодействие танзанийских правительственных чиновников и представителей западных участников в рамках проекта «Сонго-­Сонго» проходило непросто и сопровождалось разногласиями. В этот период западные государства усилили нажим на Танзанию, требуя либерализации местного энергетического сектора, включая пересмотр правового статуса концерна TANESCO. Среди правивших тогда Танзанией политиков и чиновников также наблюдался раздрай. Председатель правящей партии, третий президент страны Бенджамин Мкапа (Benjamin William Mkapa) публично неоднократно подчёркивал свою приверженность реформированию национальной энергетики, чего от него требовали страны Запада. Но некоторые соратники Б. Мкапы и руководители государственных компаний относились к либерализации настороженно: сказывалось в том числе наследие социалистической ориентации страны в предыдущие десятилетия. Противоречия в правящем лагере привели к сохранению статус-кво в энергетике страны, хотя приватизировать TANESCO было решено ещё в 1997 г. В 2002 г. президент Б. Мкапа, выступая с речью перед западными представителями, в очередной раз подчеркнул свою приверженность реформированию национального энергетического сектора, но в то же время открыто признал, что в правящей партии и в правительстве страны существует сильное сопротивление либерализации: «Мы продолжаем движение в направлении приватизации остающихся в государственной собственности предприятий промышленности и коммунального хозяйства. Но процесс идёт сложно и медленно…» [5, с. 4]. Либерализация фактически началась лишь в 2002 г., когда одна южноафриканская компания выиграла тендер на управление концерном TANESCO. В 2004 г. на танзанийский электроэнергетический рынок вышла ещё одна компания с зарубежным участием: небольшая фирма Artumas, получившая финансирование от голландского инвестиционного банка FMO, планировала построить газовую электростанцию в регионе Мтвара на юго-востоке Танзании. Министерство энергетики Танзании и монополист TANESCO пытались препятствовать реализации проекта, но их усилия успехом не увенчались, поскольку проект получил поддержку президента страны Б. Мкапы, который как нельзя кстати оказался родом из Мтвары. Что касается самого электроэнергетического монополиста TANESCO, то планам по его приватизации и разделению на специализированные компании так и не суждено было материализоваться. В 2005 г. правительство вычеркнуло TANESCO из списка подлежащих приватизации государственных компаний. Принимая во внимание набиравшую в тот период кампанию по приватизации государственных предприятий, отказ от плана приватизировать электроэнергетическую монополию стоит рассматривать как нехарактерное для реалий того времени явление. Судя по всему, у TANESCO хватило влияния на успешную лоббистскую деятельность в высших эшелонах власти. К тому же правящая партия также предпочла оставить концерн в государственной собственности, явно руководствуясь соображениями национальной энергетической безопасности. Поскольку в тот момент TANESCO находилась в плачевном финансовом положении, правительство даже изыскало средства для срочного оздоровления компании и частичной модернизации её инфраструктуры. Впрочем, формально правительство Танзании продолжило придерживаться курса на реформирование (включая приватизацию) энергетического сектора, что было закреплено в 2006 г. в проекте закона об электроэнергии. Между тем в период 2003–2006 гг. в Танзании свирепствовала засуха, в результате которой резко снизилась выработка энергии на местных ГЭС. В попытке исправить ситуацию правительство срочно изыскало деньги на строительство нескольких газовых электростанций. Однако выделенных средств оказалось недостаточно, и в игру снова вступили западные организации, прежде всего упомянутый нидерландский банк FMO, которые и предоставили недостающее финансирование [5, с. 4].
Период 2008–2016 гг. можно условно выделить как отмеченный расхождениями во взглядах ведущих танзанийских политиков на перспективы развития энергетического сектора страны. Расхождения затрагивали главным образом крупные проекты в сфере возобновляемой энергетики (кроме гидроэнергетики, целесообразность дальнейшего развития которой никем не оспаривалась). Тем самым внимание влиятельных политиков и функционеров сместилось с газовой генерации на производство электроэнергии из ВИЭ. Такого рода внимание оказалось неслучайным, ибо Танзания как часть восточноафриканского региона располагает двумя важными предпосылками для развития «зеленой» энергетики (в особенности солнечной и ветровой): благоприятными природно-­климатическими условиями и постоянно увеличивающимся спросом на электроэнергию со стороны растущего населения и хозяйствующих субъектов [9, с. 59]. В отраслевое законодательство были внесены изменения, облегчающие децентрализацию и разделение крупных энергетических компаний, а также облегчение доступа частного капитала к работе в энергетическом секторе. Перечисленные изменения были направлены на стимулирование участия частных инвесторов, в особенности зарубежных, в развитии ветроэнергетики. Несмотря на позитивную реакцию за рубежом, ни один ветроэнергетический проект в стране не был реализован. Тому были две причины. Во-первых, после очередного коррупционного скандала в энергетическом секторе с участием частных инвесторов танзанийское правительство опять заняло невнятную позицию в отношении негосударственного капитала в национальной энергетике. Во-вторых, в правительстве снова ожил интерес к развитию газовой генерации, поскольку были открыты новые крупные месторождения природного газа. Период 2008–2016 гг. следует считать качественно новым в развитии энергетического сектора Танзании ещё и потому, что на него впервые обратили внимание инвесторы из Японии и Китая. В частности, в 2012 г. китайские инвесторы приняли участие в реализации проекта сооружения газопровода от месторождения в бухте Мнази до Дар-эс-­Салама протяжённостью в 542 км [10]. Не знавшие до этого конкуренции с Дальнего Востока европейские инвесторы продолжали действовать в Танзании в прежней, постколониальной парадигме, едва ли не ультимативно требуя теперь от местных властей приоритетного внимания к развитию «зеленой» энергетики. Между тем азиатские деловые круги руководствовались исключительно финансовой успешностью энергетических проектов и готовы были вкладывать в них солидные деньги. Осознав новые реалии, танзанийские правящие круги решили увеличить роль государства в стимулировании социально-­экономического развития – ещё недавно такой подход был бы рискованным ввиду отсутствия альтернатив западному капиталу, диктовавшему своё видение перспектив энергетики страны. Усилению роли государства в энергетическом секторе поспособствовала и засуха 2010–2013 гг. Производство электроэнергии на ГЭС снизилось, и правительство приняло решение профинансировать за счёт государственного бюджета строительство газопровода и нескольких газовых электростанций, дабы оперативно заместить выпавшие генерирующие мощности в гидроэнергетике. Тем не менее западное влияние на принятие Правительством Танзании решений в области развития национальной энергетики по-прежнему оставалось существенным. Правительство решило уделять внимание не только газовой, но и другим разновидностям генерации электроэнергии. Очередной план развития энергетического сектора Танзании закреплял провозглашенный Всемирным банком приоритет – производство электроэнергии при минимально возможной эмиссии парниковых газов. То есть фактически речь шла опять‑таки о развитии масштабных проектов «зелёной» энергетики в качестве выставляемого Западом условия получения крупных зарубежных капиталовложений [5, с. 5].
Наступивший 2008 г. ознаменовался усилением внимания правительства к развитию «зелёной» энергетики, не связанной с гидроэнергетикой. Был пересмотрен закон об электроэнергии, его новая редакция облегчала развитие возобновляемой энергетики в масштабах всей страны, причём речь шла уже не только о крупных проектах. Причин для принятия новой редакции закона об электроэнергии было две. Первая заключалась в создании рамочных условий для электрификации сельских регионов страны, в которых совокупно проживает 60% населения страны [4, с. 3]. Министр энергетики наделялся полномочиями по разработке программы электрификации в части усиления использования ВИЭ и строительства децентрализованных региональных систем электроснабжения. Второй причиной являлось давно декларируемое намерение правительства реформировать национальный энергетический сектор сообразно духу времени, разделив электроэнергетического монополиста TANESCO на специализированные компании и тем самым привнеся в энергетику конкурентное начало. Инициатива по пересмотру закона об электроэнергии исходила не только от правительства, но и от западных структур. Именно по требованию последних отдельные положения новой редакции были сформулированы таким образом, чтобы появилась правовая определённость в пользу частных (прежде всего зарубежных) инвесторов, желавших принять участие в программе электрификации.
По инициативе Шведского управления международного сотрудничества в области развития (англ. сокр. – SIDA), в течение длительного времени оказывавшего разного рода поддержку энергетическому сектору Танзании, в стране было учреждено Агентство по сельской энергетике (англ. – Rural Energy Agency, сокр. – REA), задачей которого стала координация мер по электрификации сельских регионов. Стоит отметить, что развитие возобновляемой энергетики вообще является одним из традиционных приоритетов SIDA. За расширение производства «зеленой» электроэнергии в Танзании под начинавшей всё активнее пропагандироваться парадигмой энергетического перехода [9, с. 59] выступил и Всемирный банк, эксперты которого разработали в 2007 г. специальную программу для развивающихся стран – «Проект по развитию энергетики и расширению доступа к энергии» (англ. – Energy Development and Access Expansion Project). Указанный проект был призван стимулировать развитие возобновляемой энергетики на условиях свободного рынка. Правительство Танзании присоединилось к проекту. С целью создания конкурентной среды в национальной энергетике и во исполнение задачи по электрификации сельских регионов, правительство выдвинуло инициативу учредить сеть небольших компаний-­поставщиков электроэнергии, генерирующие мощности каждой из которых не превышали бы 10 МВт. Западные организации-­доноры одобрили инициативу в 2008 г.
В том же году в учрежденном при правительстве Танзанийском инвестиционном центре (англ. – Tanzanian Investment Centre, сокр. – TIC) был официально зарегистрирован Wind East Africa – первый из трёх крупных проектов в области ветроэнергетики в Танзании середины первого десятилетия XXI в. Реализации проекта предшествовали масштабные проектные работы по замеру силы ветров и оценке целесообразности размещения ветрогенераторов в разных регионах страны. Проектные работы проводились при техническом и финансовом содействии Danida – Датского агентства международного развития. Проект Wind East Africa реализовывался на базе фирмы Six Telecom – танзанийской телекоммуникационной компании, принадлежащей представителям местной бизнес-­элиты, которые, в свою очередь, располагали связями в правительственных верхах. В частности, одним из собственников Six Telecom являлся тогдашний директор государственного Инвестиционного банка Танзании (англ. – Tanzania Investment Bank), ещё один собственник был связан с вице-президентом страны Билалом. Первоначально Six Telecom развивала проект в кооперации с британской компанией Aldwych, а в последующем – с организацией IFC, аффилированной с Всемирным банком. Проект был поддержан Правительством Великобритании. Стоит отметить, что Wind East Africa представлял собой типичный для танзанийских реалий результат сплетения государственных и частных интересов с отчасти непрозрачным составом бенефициаров и высоким уровнем участия представителей западных государств. Этот и последующие сходные проекты затевались и реализовывались крупными местными предпринимателями, имевшими связи в высших эшелонах власти, при участии инвесторов и организаций из стран Запада. Так, ещё один из масштабных ветроэнергетических проектов – Power Pool East Africa – продвигался группой учредителей – якобы частных лиц, некоторые из которых являлись депутатами парламента, где представляли правившую в стране партию. Практическая реализация проекта Power Pool East Africa проводилась при участии двух государственных организаций – концерна TANESCO и Национальной корпорацией развития (англ. – National Development Corporation, сокр. – NDC). При этом в качестве организационно-­правовой формы для проекта было выбрано смешанное частно-­государственное партнёрство, получившее наименование Geowind и учреждённое с целью получить финансирование от китайского банка Exim Bank. Участие TANESCO и парламентариев гарантировало проекту Power Pool East Africa под формальным руководством Geowind самую быструю реализацию по сравнению с сопоставимыми проектами на ВИЭ такого масштаба: в рекордно короткие сроки (в 2013 г.) компания Geowind получила официальное разрешение на поставку производимой ею электроэнергии.
Прямо противоположно сложилась судьба другого ветроэнергетического проекта – SinoTan. Инициаторы проекта практически не имели связей в управленческой и политической элитах Танзании, что предсказуемо гарантировало проекту массу трудностей при реализации. В целом указанные ветроэнергетические проекты хоть и были реализованы на практике, но их вклад в электрификацию сельских регионов оказался незначительным. Причиной тому являлся избирательный подход властей к применению норм закона об электроэнергии и нежелание усиливать роль частного сектора в расширении энергетической инфраструктуры. Правивший Танзанией в 2005–2015 гг. четвертый президент Джакайя Киквете (Jakaya Kikwete)  сделал одним из приоритетов своей политики в энергетическом секторе обуздание погони за сверхприбылями и потому в целом сдержанно относился к частным инвестициям в национальную энергетическую инфраструктуру. На руку Д. Киквете сыграл разразившийся в 2008 г. коррупционный скандал, когда достоянием гласности стали злоупотребления при проведении тендера на строительство газовой электростанции мощностью в 120 МВт. Победителем тендера была объявлена фирма Richmond Development Company – существовавшая лишь номинально, без какого‑либо опыта в производстве электроэнергии. В результате проведённого парламентского расследования выяснилось, что указанная фирма выиграла тендер по закулисной протекции премьер-­министра Э. Ловассы. Из-за разразившегося скандала в отставку вынуждены были уйти и премьер-­министр, и министр энергетики страны.
Сложившаяся ситуация сыграла на руку президенту Д. Киквете и его политическим союзникам: был усилен контроль за действовавшими на энергетическом рынке страны компаниями и практикуемыми ими методами по максимизации прибыли. Президент Д. Киквете заявил, что в целом не возражает против частного капитала в энергетическом секторе, но желает более чёткого разделения между деньгами и политикой. Д. Киквете энергично поддерживал деятельность учреждённого во исполнение закона об электроэнергии в редакции 2008 г. Агентства по надзору в сфере энергетических и водных ресурсов (англ. – Energy and Water Regulatory Authority, сокр. – EWURA). Агентство было наделено полномочиями защищать интересы потребителей энергии, в том числе посредством регулирования тарифов и контроля за деятельностью компаний – участников энергетического рынка. Укрепляя положение EWURA, президент Д. Киквете через данное агентство осуществлял реализацию своей политики по обузданию практики извлечения сверхприбылей энергетическими компаниями. Тем не менее описанные процессы наложили негативный отпечаток на общее восприятие вхождения частного капитала в энергетический сектор страны. Ярким примером тому служит неудача в реализации проекта частной зарубежной фирмы Artumas по строительству газовой электростанции в провинции Мтвара. В 2008 г. фирма Artumas запросила у EWURA официального утверждения разработанных ею тарифов на электроэнергию, которую планировалось поставлять потребителям с возводимой газовой электростанции. Тарифы утверждены не были, что привело к финансовым затруднениям у Artumas и её уходу с рынка. Построенная Artumas электростанция досталась в итоге электроэнергетическому монополисту TANESCO. Строительство крупных ветропарков в рассматриваемый период также сошло на нет: формально правительство не чинило особых препятствий инициаторам ветроэнергетических проектов, но в то же время уклонялось от оказания им действенной поддержки. [5, с. 6].
Новый сдвиг в энергетической политике Танзании пришёлся на 2010‑е гг. Не отказываясь от декларируемых реформ энергетического сектора, правительство в то же время начало подспудно продвигать посыл об усилении роли государства в энергетике. Одновременно с официальных трибун вновь зазвучали инициативы по расширению использования природного газа. В рамках этих инициатив в 2012 г. был подписан контракт на строительство крупного газопровода из Мтвары в Дар-эс-­Салам. Эти новые веяния были продиктованы несколькими причинами. Во-первых, в 2010 г. на континентальном шельфе Танзании были открыты первые по-настоящему крупные месторождения природного газа. Последующие годы ознаменовались новыми значительными открытиями газовых месторождений: по состоянию на 2022 г. оценочные запасы природного газа на танзанийском шельфе составляли 57,54 трлн куб. футов [11]. В том же 2010 г. страну поразила очередная засуха, продолжавшаяся и год спустя. В результате выработка электроэнергии танзанийскими ГЭС снизилась почти вдвое. Во-вторых, у западных структур, до той поры безраздельно занимавших монопольную позицию на рынке капитала и без согласия которых не была возможна реализация ни одного более-­менее крупного энергетического проекта в Восточной Африке, появился конкурент – Китай. Китайские инвесторы, в отличии от западных, в своей деловой практике руководствовались лишь критериями экономической целесообразности и финансовой окупаемости энергетических проектов. Именно китайские инвесторы согласились предоставить финансирование на строительство упомянутого газопровода после того, как его отказался финансировать Всемирный банк. Таким образом, впервые за время независимости Танзании западные финансовые структуры оказались не у дел при реализации масштабного энергетического проекта. В-третьих, традиционно бытующее в среде правящих элит Танзании стремление использовать природные ресурсы страны для ускорения её социально-­экономического развития получили новый импульс опять‑таки в 2010‑е гг. Новым веянием здесь стали планы увеличить производство электроэнергии для стимулирования развития страны, тогда как прежде в качестве единственного источника преобразований рассматривались прибыли горнодобывающей промышленности. Проект газопровода в Дар-эс-­Салам не являлся составной частью планов по электрификации страны. Его строительство было инициировано совместно Министерством энергетики и природных ресурсов и танзанийской государственной нефтяной компанией TPDC как способ укрепления национальной энергетической безопасности, уровень которой снизился из-за падения объёмов генерации на ГЭС вследствие продолжительной засухи. Правительство Танзании одобрило проект газопровода, тем самым сделав добычу и использование природного газа приоритетом текущей энергетической политики.
Период 2010‑х гг. интересен тем, что с открытием крупных газовых месторождений в стране и ростом влияния в Африке Китая правящие круги Танзании получили пространство для маневрирования в политике и экономике. У танзанийского правительства появились возможности и стимулы для долгосрочного планирования социально-­экономического развития страны на основе усиления роли государства, причём без необходимости оглядываться на Запад, как неизменно случалось прежде. Данный подход даже получил закрепление на официальном уровне в программных документах правительства (2015 г.) и Министерства финансов и планирования Танзании (2016 г.) в виде провозглашенного курса на снижение зависимости страны от различного рода помощи со стороны международных организаций [1, с. 5]. Проект газопровода из Мтвары в Дар-эс-­Салам рассматривался правительством как фактор укрепления национальной энергетической безопасности и как возможность для осуществления индустриализации страны на основе гарантированной и дешёвой энергии внутреннего производства. Власти рассматривали индустриализацию как насущную необходимость: рассматриваемый период характеризовался стремительным ростом урбанизации в стране – совокупная численность населения городов Мвандза, Дар-эс-­Салам, Аруша, Додома и Мбейя подскочила с 8,4 млн в 2002 г. до 22,8 млн в 2021 г. [12, с. 3, 16]. Власти поощряли урбанизацию, рассматривая увеличение городского населения как предпосылку экономического роста и залог трансформации и модернизации общества [12, с. 19]. Это диктовало необходимость ускоренного создания большого количества рабочих мест, соответствующей инфраструктуры и систем жизнеобеспечения за короткое время, что сделать возможно было только централизованно, т. е. при непосредственном участии государства [13]. По этой причине газопровод рассматривался как стратегический актив, которому надлежало находиться исключительно в государственной собственности. Было решено юридически зафиксировать государственный контроль над газопроводом посредством оформления его в собственность государственной нефтяной компании TPDC [5, с. 6].
Тем не менее, развитие энергетического сектора Танзании в 2010‑е гг. характеризовалось и колебанием властей относительно инструментов достижения поставленных целей. Невзирая на провозглашенный приоритет газовой генерации, правительство не могло не учитывать и мнений влиятельного частного сектора, который продолжал продвигать основанные на использовании других энергоносителей проекты – такие, как ветроэнергетические. С одной стороны, власти энергично взялись за развитие газодобычи и строительство газоперерабатывающей инфраструктуры [14]. Так, газопровод из Мтвары в Дар-эс-­Салам был построен в 2013–2015 гг., а уже в 2015–2016 гг. вступили в строй две крупных газовых электростанции – Kinyerezi‑1 и Kinyerezi‑2. Обе электростанции были построены по заказу концерна TANESCO на заёмные средства. Характерно, что проект Kinyerezi‑2 был профинансирован японским Банком международного сотрудничества (англ. – Bank for International Cooperation). Таким образом, середина 2010‑х гг. ознаменовалась выходом на энергетический рынок Танзании ещё одного влиятельного зарубежного игрока – Японии. Появление в Танзании китайских и японских инвесторов, равно как и сохранение высокого интереса к местному ТЭК со стороны западных компаний и международных организаций соответствующего профиля, объяснялись как раз упомянутым выше открытием в танзанийском секторе шельфа Индийского океана крупных месторождений природного газа в период 2010–2015 гг. [1, с. 2]. С другой стороны, параллельно строительству газопровода власти продолжали декларировать намерение развивать конкуренцию в национальной энергетике. В частности, в 2014 г. правительство обнародовало новый программный документ – «Дорожную карту-­стратегию реформирования отрасли электроснабжения на период 2014–2025 гг.» (англ. – Supply Industry Reform Strategy and Roadmap 2014–2025). Изданием этого документа власти стремились успокоить участников энергетического рынка и донести до них следующую мысль: разработка газовых месторождений и строительство инфраструктуры объективно требуют повышения роли государства в энергетической политике, но без ущемления интересов инвесторов, реализующих прочие проекты в энергетике. Основной целью правительства являлось стимулирование социально-­экономического развития в стране, и частный сектор рассматривался властями как один из благоприятствующих росту экономики факторов. В дорожной карте правительство в очередной раз подтверждало намерение разделить электроэнергетическую монополию TANESCO на профильные компании и шире открыть энергетический сектор для сторонних производителей электроэнергии. По замыслу инициаторов этого программного документа, к 2025 г. в Танзании должен был сформироваться полностью конкурентный рынок электроэнергии. Дорожной картой был предусмотрен резкий рост производства электроэнергии в стране: с 1500 МВт на момент издания документа в 2014 г. до 10 тыс. МВт в 2025 г. В рамках стратегии по укреплению энергетической безопасности предполагалась диверсификация национального энергобаланса за счёт реализации новых крупных проектов в сфере солнечной и ветровой энергетики. Необходимо отметить, что при президентстве Д. Киквете Танзания начала позиционировать себя в качестве сторонницы мер по смягчению последствий изменения климата. Практическим осуществлением реформы национальной отрасли электроснабжения руководил министр энергетики Соспетер Мухонго, занимавший данный пост дважды – в 2012–2015 и в 2016–2017 гг. Конечной целью реформы С. Мухонго видел формирование в стране функционирующего на конкурентных началах единого рынка электроэнергии. По замыслу министра, гибкий и конкурентный электроэнергетический рынок был бы способен изжить традиционные для танзанийской энергетики коррупцию и безудержную погоню за прибылью в ущерб развитию отрасли. Для ускорения реформы рынка электроэнергии по инициативе С. Мухонго в конце 2016 г. была издана директива об электроэнергии – в части реорганизации рынка электроэнергии и стимулировании конкуренции на нём (англ. – Electricity (Market Re-­Organisation and Promotion of Competition Regulation). Политика Д. Мухонго пользовалась поддержкой Всемирного банка, который рассматривал издание директивы и упомянутой выше дорожной карты в качестве закономерного результата проводившегося с его же подачи с 2013 г. реформирования газовой и электроэнергетической отраслей Танзании. Декларируемая властями через обнародование указанных программных документов приверженность реформированию энергетического сектора привела к смещению фокуса внимания с прежних масштабных ветроэнергетических проектов, лоббировавшихся заинтересованными группами. В частности, изначально успешно и быстро стартовавший проект Geowind оказался вдруг заморожен, поскольку правительство отозвало свою гарантию для кредита китайского банка Exim Bank в 2016 г. Правительство объявило, что отныне все подобные проекты будут реализовываться через открытые тендеры. В том же 2016 г. власти Танзании обновили перечень критериев, применяемых для оценки целесообразности реализации энергетических проектов. В перечень был включен критерий экологичности, понимаемый в том числе как уровень выброса углекислоты в атмосферу. До 2016 г. основными критериями оценки энергетических проектов были сметная стоимость, надёжность и доступность производимой в рамках проекта энергии. В тот период казалось, что наблюдавшийся в мире приоритетный подход к экологичности в энергетическом секторе укоренится и в Танзании, тем более, что его учёта при реализации новых проектов требовали западные финансовые круги и международные организации. К концу 2016 г. в стране на средства западных инвесторов строилось несколько крупных ветровых электростанций, спроектированных также западными специалистами. Впрочем, нельзя утверждать, будто энергетическая политика Танзании в указанный период проводилась исключительно с учётом пожеланий западных спонсоров и финансовых структур. Тогдашний министр энергетики и минеральных ресурсов Д. Мухонго приветствовал и расширение угольной генерации. Такой подход свидетельствует скорее о желании властей диверсифицировать энергетический баланс с целью укрепления энергетической безопасности страны. В целом по состоянию на начало 2017 г. энергетическая политика Танзании была направлена на реализацию крупных проектов с использованием ВИЭ (исключая гидроэнергетику) на базе частного капитала. Несмотря на предпринятые усилия властей и на позитивное отношение международных организаций, обеспечивавших благоприятный информационный фон, масштаб ввода в эксплуатацию генерирующих мощностей на ВИЭ оказался существенно ниже ожиданий [5, с. 7].
Тем временем, танзанийский политический ландшафт претерпел очередные серьёзные изменения, что не могло не сказаться и на энергетической политике страны. События начали развиваться по непредвиденной траектории. Пришедший к власти в 2015 г. пятый президент Джон Помбе Джозеф Магуфули (John Pombe Joseph Magufuli) провозгласил курс на ускоренную индустриализацию страны . Президент и его правительство объявили о намерении стимулировать развитие промышленности и сельского хозяйства. А это, в свою очередь, подразумевало производство дешевой и доступной энергии. Формально не провозглашая отхода от энергетической политики предшественников, новое правительство сделало ставку на развитие гидроэнергетики. Президент Д. Магуфули назначил на ключевые посты в промышленном и энергетическом секторах своих единомышленников, разделявших его видение ускорения экономического развития посредством усиления роли государства в экономике. В русле этой политики правительство в 2017 г. инициировало крупномасштабный гидроэнергетический проект, названный в честь первого президента Танзании – Julius Nyerere Hydropower Project (сокр. – JNHPP), включавший водохранилище и ГЭС. Проектная мощность ГЭС должна была составить 2100 МВт, что одномоментно более чем в два раза увеличило бы производство электроэнергии в стране. Реализация грандиозного проекта должна была занять десятилетия. Анонсируя проект, власти ссылались на череду неполадок в системе электроснабжения по всей стране в конце 2016 – начале 2017 гг. По замыслу правительства, проекту суждено было находиться в собственности государства. Обнародованию плана по реализации проекта JNHPP предшествовало освобождение от должности министра энергетики и минеральных ресурсов Танзании Д. Мухонго, выступавшего за диверсификацию национального энергетического баланса и против гипертрофированного развития гидроэнергетики. Новым министром энергетики и минеральных ресурсов стал М. Калемани – сподвижник президента Д. Магуфули, во многом разделявший социалистические методы стимулирования экономического развития. Изменения в энергетической политике нового правительства встретили резко негативную реакцию за рубежом, из-за чего танзанийские власти не сумели привлечь иностранное финансирование для реализации проекта JNHPP. Изначально планировалось финансировать проект на заёмные средства из-за рубежа. Попытки получить займы во Всемирном банке и Африканском банке развития окончились неудачей. Свой отказ банки мотивировали экологической нецелесообразностью проекта (согласно проекту, в зону затопления попадал заповедник дикой природы Селоус). Оставшись без западного финансирования проекта JNHPP, президент Д. Магуфули обратился за поддержкой к Китаю. Попытка успехом не увенчалась, ибо выдвинутые китайцами условия не устроили танзанийское правительство. В итоге было принято решение финансировать строительство за счёт внутренних заимствований и бюджетных вливаний. Часть финансирования обязались предоставить египетские строительные компании, выбранные правительством для технической реализации проекта. Одновременно усилилось давление на оппонентов энергетической политики Д. Магуфули внутри страны. В частности, выступавшим против проекта JNHPP депутатам парламента Танзании Д. Магуфули прямо угрожал тюремным заключением [5, с. 8].
Стоит отметить, что смещение правительственного приоритета в сторону гидроэнергетики не означало отказа от проектов с использованием прочих ВИЭ. В частности, в конце 2018 г. было объявлено о планируемом проведении тендеров на реализацию ряда проектов в области солнечной и ветровой генерации. Рассматривалась и возможность строительства угольных электростанций. Новость о тендерах вызвала удивление в экспертном сообществе – принимая во внимание, что реализовывать эти проекты предлагалось с привлечением частного финансирования, что противоречило линии президента Д. Магуфули на приоритетность государственного участия в энергетике. Эксперты полагали, что рассмотрение перечисленных проектов на официальном уровне стало своего рода уступкой властей в сторону государств Запада, которые продолжали оказывать закулисное давление на политическую верхушку Танзании с целью гарантировать себе дальнейшее участие в энергетическом секторе восточноафриканской страны [5, с. 8]. Впрочем, на тот момент планы по дальнейшему строительству солнечных и ветровых электростанций так и остались планами: тендеры не состоялись, а поступившие коммерческие предложения потенциальных участников застряли на стадии рассмотрения в правительственных кабинетах [5, с. 7].
Начало рассматриваемого периода ознаменовалось новым этапом противостояния Правительства Танзании с международными финансовыми организациями (в которых преобладали представители государств Запада) и по другому вопросу. 1 января 2017 г. от должности был освобождён директор электроэнергетической монополии TANESCO. Причиной увольнения стало повышение компанией тарифов на электроэнергию на 8,5% для всех категорий потребителей. Повышение тарифов хоть и было одномоментным, но не стало неожиданностью, ибо было загодя согласовано с Всемирным банком с целью привязки тарифов к уровню инфляции для привлечения зарубежных инвестиций. Кроме того, индексация тарифов была одобрена национальным регулятором EWURA. Повышение тарифов на 8,5% оказалось существенно ниже изначально намеченного, но всё равно было расценено президентом Д. Магуфули как неоправданное. Стоит отметить, что новоизбранный Д. Магуфули оказался на должности в качестве компромиссного кандидата в результате внутренних интриг в правящей партии, и потому поначалу действовал осторожно, стараясь учитывать интересы всех разнонаправленных политических сил. Увольнение директора TANESCO стало первым самостоятельным шагом президента страны. В качестве обоснования Д. Магуфули привёл программу правящей партии и собственные взгляды на перспективы развития страны: «Мы лишаемся возможности развивать промышленность, разрабатывать планы по снабжению электроэнергией сельских регионов… лишь потому, что кто‑то в силу своего должностного положения произвольно повышает тарифы. Это неприемлемо» [5, с. 7]. Данное высказывание следует рассматривать как квинтэссенцию проводимой при правлении Д. Магуфули энергетической политики: в рассматриваемый период 2017–2021 гг. танзанийские власти отдавали приоритет ускоренной индустриализации экономики на основе дешевой энергии, причём особый акцент делался на электрификацию сельских регионов, население которых представляло собой электоральную базу правящей партии. В ответ Всемирный банк отменил предоставление третьего по счёту транша из серии взносов по 100 млн долл. США на рекапитализацию TANESCO. Формальным основанием данного шага стали проволочки властей с имплементацией достигнутого ранее соглашения между Танзанией и Всемирным банком по расширению поставок электроэнергии, произведённой частными компаниями с западным участием. В посвящённом Танзании разделе годового отчёта Всемирного банка, обнародованном в декабре 2017 г., было указано, что обе газовые электростанции проекта Kinyerezi так и не были приватизированы, а «политика государства по отношению к участию частного сектора в будущих энергетических проектах остаётся неясной» [5, с. 8]. Тем не менее правительство президента Д. Магуфули продолжало гнуть свою линию по закреплению преобладающей роли государства в энергетике. Так, в 2019 г. власти изыскали средства на увеличение мощности на 185 МВт газовой электростанции Kinyerezi‑1, владельцем которой является государственный концерн TANESCO. Строительство дополнительных генерирующих мощностей было призвано покрыть возникший дефицит электроэнергии на рынке, покуда продолжалось строительство ГЭС в рамках проекта JNHPP [5, с. 9].
Начавшийся в 2017 г. период противостояния танзанийских властей с международными организациями и влиятельными финансовыми структурами завершился в марте 2021 г. со скоропостижной смертью президента Д. Магуфули. Через два дня после ухода из жизни Д. Магуфули его должность перешла к вице-президенту страны Самии Салуху Хассан (Samia Suluhu Hassan) . Первая в истории Танзании женщина – глава государства – сразу взяла курс на разрешение накопившихся противоречий с западными донорами и инвесторами. В первую очередь власти смягчили подход к нормативному регулированию прав собственности на электрогенерирующие мощности. Зарубежным инвесторам снова было разрешено участвовать в реализации энергетических проектов в Танзании. Были упрощены правила проведения тендеров на строительство ветровых и солнечных электростанций. Если раньше заявки потенциальных инвесторов на участие в тендерах подавались в Министерство финансов Танзании (где нередко их дальнейшая судьба оставалась неясной), то с начала 2022 г. такие заявки стала в ускоренном порядке рассматривать команда экспертов из госкомпании TANESCO. Реакция иностранных предпринимателей не заставила себя ждать: уже в 2021 г. возобновилась реализация новых электроэнергетических проектов. В частности, в мае 2021 г. было подписано первое соглашение такого рода – о строительстве ГЭС Малагараси мощностью в 50 МВт. Финансировать проект предполагалось из двух зарубежных источников – посредством займа от Африканского банка развития (англ. сокр. – AfDB) и из формально ассоциированного с AfDB фонда, за которыми на деле стояли китайские инвесторы. Месяцем позже состоялось подписание второго энергетического проекта с зарубежным участием. На сей раз в качестве иностранного инвестора выступило Французское агентство по развитию (англ. – French Development Agency, сокр. – AFD), а с танзанийской стороны соглашение подписало государственное министерство финансов. Французская сторона обязалась профинансировать строительство солнечной электростанции производительностью в 50 МВт в Шиньянге. Характерно, что все возводимые объекты формально считались государственной собственностью (право собственности регистрировалось на госкомпанию TANESCO), хотя строительство велось на средства частных инвесторов. Особенно знаковым стоит считать возвращение западного капитала в танзанийский энергетический сектор. Собственно, Французское агентство по развитию одобрило техническое обоснование проекта солнечной электростанции в Шиньянге ещё в 2016 г. и выделило финансирование на строительство в 2019 г. Реализация проекта поначалу затянулась из-за аппаратных игр внутри танзанийского Министерства финансов. Причин для последующих изменений в энергетической политике Правительства Танзании, в том числе в отношении к зарубежному капиталу в энергетической отрасли, было две. Во-первых, уже в самом начале своего нахождения на посту новый президент страны С. Хассан заменила практически всё руководство энергетической отрасли. Среди вновь назначенных функционеров было много приверженцев либерального подхода к экономике. В сентябре 2021 г. был отправлен в отставку министр энергетики М. Калемани, его преемником стал Дж. Макамба – давний протеже бывшего президента Д. Киквете и сторонник реформирования энергетического сектора на основе принципов рыночной экономики. При правлении президента Д. Магуфули Дж. Макамба некоторое время занимал пост министра по делам окружающей среды, но был уволен за праволиберальные взгляды в 2019 г.

После назначения на пост министра энергетики, Дж. Макамба объявил о намерении реформировать национальный энергетический сектор, разделить энергетическую монополию TANESCO на профильные компании, и создать новую систему формирования тарифов на передачу и приобретение электроэнергии согласно принципу экономической целесообразности. Дж. Макамба расставил своих единомышленников на ключевые посты в Министерстве энергетики и в TANESCO. Главой TANESCO стал функционер, отвечавший в правление президента Д. Киквете за проведение преобразований в экономике, а исполнительным директором монополии и вовсе был назначен выходец из частного сектора – невиданное до сих пор для Танзании явление. Во-вторых, страну в очередной раз поразила засуха, и падение выработки на ГЭС вкупе с перебоями в подаче электроэнергии снова заставило власти думать о диверсификации энергетического баланса. Проблема укрепления энергетической безопасности в общенациональном масштабе затмила в какой‑то момент межпартийные и межрегиональные противоречия, заложницей которых в Танзании традиционно становилась энергетическая отрасль. Правительство принялось обсуждать проведение реформы национальной энергетики, которая была свёрнута при правлении президента Д. Магуфули. Был снят негласный запрет на проведение тендеров по реализации проектов в области солнечной и ветровой генерации. При этом подразумевалось, что за некоторыми номинальными участниками подобных тендеров стояли западные инвесторы. Снова стали появляться и другие проекты на основе частно-­государственного партнёрства, когда зарубежные компании представляли планы строительства или реконструкции генерирующих мощностей в сотрудничестве с концерном TANESCO. По состоянию на апрель 2022 г. танзанийские власти вели переговоры с пятью зарубежными компаниями о строительстве трех солнечных электростанций мощностью 50 МВт каждая и двух ветровых электростанций мощностью по 100 МВт с правом последующей реализации производимой на указанных объектах электроэнергии. С упрощением процедуры регулирования тендеров танзанийский энергетический сектор снова стал интересен западным инвесторам. К марту 2023 г. в стране активно работали компании из США, Великобритании, Франции, Норвегии и Японии. Залогом успеха для работы на танзанийском энергетическом рынке для зарубежных инвесторов стал более гибкий подход к юридическому оформлению права собственности на создаваемые ими генерирующие мощности – в отличии от традиционно продвигаемого Всемирным банком режима наибольшего благоприятствования для иностранных компаний при работе в развивающихся странах [5, с. 10]. Показательным примером здесь служат два проекта: солнечная электростанция Кишапу мощностью в 50 МВт (возводимая на средства Французского агентства по развитию) и ГЭС Каконо мощностью в 87 МВт (соглашение о строительстве которой, подписанное в начале 2023 г., предусматривало софинансирование на средства всё того же Французского агентства по развитию, а также Африканского банка развития и Евросоюза). В обоих случаях инвесторы согласились на регистрацию права собственности на возводимые генерирующие мощности в пользу TANESCO. Впрочем, невзирая на определённую уступчивость западных инвесторов, танзанийскую правящую партию по-прежнему раздирали противоречия по отношению к роли государства в энергетической отрасли. Часть функционеров с подозрением относилась к ослаблению контроля за зарубежным присутствием в национальной энергетике. В последние месяцы своего пребывания в должности министра энергетики Дж. Макамба также несколько отошел от своей линии на приоритетное привлечение зарубежных инвесторов в электрогенерирующий сектор. В этот период Дж. Макамба неоднократно обращался к представителям танзанийского частного сектора с призывами инвестировать в развитие национальной энергетики, дабы не отдать её полностью на откуп иностранным компаниям.
Противоречия в правящем лагере обострились к концу 2023 г., когда ряд руководящих постов в правящей партии и в госаппарате снова заняли приверженцы политики покойного президента Д. Магуфули. Так, в сентябре 2023 г. министр энергетики Танзании Дж. Макамба был переведён на должность министра иностранных дел, новым министром энергетики стал Д. Битеко. При правлении президента Д. Магуфули Д. Битеко занимал пост министра минеральных ресурсов. Одним из первых шагов Битеко на должности министра энергетики стала замена своими ставленниками генерального директора и председателя совета директоров энергетического монополиста TANESCO. Министр Д. Битеко также инициировал проверку и пересмотр проектов соглашений с зарубежными нефтегазовыми компаниями по освоению крупных офшорных газовых месторождений на танзанийском шельфе, которые были разработаны и практически готовы к подписанию под руководством его предшественника [5, с. 10]. Формальным поводом для кадровых перестановок стала якобы неспособность прежнего руководства энергогиганта ликвидировать дефицит электроэнергии вследствие затянувшейся засухи общенационального масштаба. Более того, Президент Танзании Самия Салуху Хассан назначила Д. Битеко одновременно и вице-премьером правительства. Причиной усиления позиций приверженцев политики покойного президента Д. Магуфули стала якобы чрезмерная уступчивость правительственных чиновников по отношению к зарубежным инвесторам. Правда, в данном случае речь шла уже не о западных компаниях, а о предпринимателях из ОАЭ. Резкое усиление позиций сторонников политики Д. Магуфули случилось после передачи части порта Дар-эс-­Салам в коммерческое управление портовому оператору из ОАЭ – компании Emirati DP World, одной из крупнейших в мире в своей сфере. Сразу после обнародования данной сделки, вызвавшей недовольство в политических и предпринимательских кругах Танзании, президент страны Самия Салуху Хассан ввела в состав правительства не только упомянутого Д. Битеко, но и ряд других бывших функционеров из администрации покойного Д. Магуфули, разделявших критические взгляды на присутствие зарубежных инвесторов в стратегически важных секторах национальной экономики. Говоря о работе инвесторов из ОАЭ в Танзании, необходимо отметить, что в последние годы по активности в энергетическом секторе страны они практически не уступают конкурентам из стран Запада. В ходе государственного визита Президента Танзании в ОАЭ в феврале 2022 г. (делегация включала и министра энергетики) танзанийская делегация позитивно отреагировала на интерес местных деловых кругов к энергетической отрасли своей страны. В августе того же года между TANESCO и эмиратской компанией Masdar был подписан Меморандум о взаимопонимании по строительству в Танзании на средства инвесторов из ОАЭ генерирующих мощностей возобновляемой энергетики совокупной производительностью в 2000 МВт.
Описанная ситуация продолжается в вялотекущем режиме и в настоящее время. По официальным данным, Танзания по состоянию на май 2023 г. имела очень благоприятное соотношение производства и предложения электроэнергии: заявленная совокупная производительность генерирующих мощностей страны составляла 1,9 ГВт, в то время как в пик потребления спрос якобы достигал лишь 1,432 МВт. На практике в течение 2023‑начала 2024 гг. имели место неоднократные и продолжительные периоды рационирования электроэнергии для потребителей по всей стране. Причинами тому называются продолжительная засуха и массовый выход из строя ветшающего оборудования электростанций и передающей инфраструктуры вследствие хронического недостатка финансирования [9, с. 65]. Сложившаяся ситуация проистекает из по-прежнему нерешённых политических и правовых неопределённостей с заключением и исполнением инвестиционных соглашений в энергетической сфере. Несмотря на благоприятные критерии проведения тендеров и выгодные предложения инвесторов, переговоры между ними и властями неизменно заходят в тупик при обсуждении финансовых условий реализации электроэнергии, которую должны производить на планируемых к строительству электростанциях. Ожесточенные споры возникают из-за вполне обоснованного желания зарубежных инвесторов включить в указанные соглашения положение «бери или плати», оговорки о передаче возможных будущих споров на рассмотрение в между­народные арбитражные суды и требований инвесторов к Правительству Танзании о предоставлении различного рода официальных гарантий по защите своих интересов. Танзанийские власти, в свою очередь, отказываются идти навстречу зарубежным инвесторам в перечисленных вопросах. Проведение тендеров на строительство новых ветровых и солнечных электростанций было официально приостановлено в начале 2023 г. В это же время зашли в тупик и переговоры правительственных чиновников с крупными западными нефтегазовыми компаниями (такими как Shell, Equinor и др.) на предмет разработки танзанийских месторождений углеводородов: местная пресса практически в открытую обвиняет западные правительства и концерны в использовании неоколониальных методов ради достижения своих целей [15]. Начиная с этого периода, в танзанийской политической элите снова имеют место острые разногласия по поводу дальнейшего пути развития национальной экономики и роли, которую должен играть при этом энергетический сектор [5, с. 10]. С конца 2023 г. и по настоящее время отсутствует ясность, в какую сторону будет направлен вектор государственной политики в энергетической сфере вообще и как это отразится на развитии танзанийского энергетического сектора в частности [5, с. 9]. Между тем танзанийский ТЭК отчаянно нуждается в крупных капиталовложениях и новых технологиях, получить которые возможно только из-за рубежа. Так, в одно лишь месторождение Mnazi Bay, на которое в 2024 г. приходилось 48% совокупной газодобычи страны, требуется инвестировать порядка 550 млн долл. [16]. Сложившиеся условия явно не способствуют достижению заявленной правительством цели – создать к 2044 г. генерирующие мощности совокупной производительностью в 20,2 ГВт [9, с. 70].
Изложенное позволяет сделать следующие выводы:

1. Танзания как страна с богатыми энергетическими ресурсами и стабильно высоким спросом на энергию традиционно привлекает зарубежных инвесторов. Иностранные компании заинтересованы как в добыче углеводородов, так и в создании и эксплуатации энергетической инфраструктуры, а также в реализации электроэнергии в стране.
2. С момента обретения независимости и до начала 2010‑х гг. западные государства занимали прочные позиции в энергетическом секторе Танзании и располагали потенциалом для влияния на энергетическую политику страны в выгодном для себя ракурсе. Это был период классического неоколониализма, понимаемого как осуществление контроля над политикой бывших колониальных владений со стороны прежних метрополий и других стран, входящих в так называемый «золотой миллиард». Указанный контроль над политикой (в том числе энергетической политикой) постколониальных стран осуществляется посредством использования технологической и финансовой зависимости бывших колоний от государств Запада. Проводниками для реализации указанной зависимости являются учреждённые западными странами международные организации различного профиля и связанные с Западом предпринимательские и коррумпированные политические элиты зависимых стран, что отчётливо заметно на примере Танзании.
3. Начиная с 2010‑х гг. и по настоящее время безраздельное прежде влияние западных государств на формирование энергетической политики Танзании начинает ослабевать в связи с ростом экономического (в том числе технологического и финансового) влияния КНР в Африке. Нынешний период отмечен также появлением на энергетическом рынке Танзании компаний из других незападных стран – Японии, Малайзии и с недавних пор ОАЭ.
4. Говоря о влиянии зарубежных государств на энергетическую политику Танзании в настоящее время, важно не переоценивать силу этого влияния. Как видно из изложенного, танзанийские правящие элиты на протяжении всей постколониальной истории страны охотно прибегали и прибегают к использованию иностранных финансовых и технологических ресурсов для воплощения в жизнь своих концепций социально-­экономического развития страны и для укрепления собственного влияния в своей электоральной базе. Особо сильное стремление привлекать финансирование, технологии и специалистов из-за рубежа танзанийские власти традиционно проявляют в сложные для национальной экономики времена – такие, как периоды природных бедствий и финансовых неурядиц. В течение последних двух десятилетий зарубежные инвесторы идут на серьёзные уступки по отношению к танзанийским властям, имея намерения на долговременное присутствие на местном энергетическом рынке. Но, как видно из изложенного, сами правящие круги Танзании не всегда проявляют заинтересованность в формировании позитивного инвестиционного климата в стране.
5. Особенностью формирования и проведения энергетической политики в Танзании является её инструментализация ради достижения внутриполитических целей. Тесно переплетённые друг с другом политические и предпринимательские элиты страны используют сотрудничество своих оппонентов в энергетике с зарубежными странами и организациями в качестве аргумента для сведения счетов друг с другом и перераспределения влияния в свою пользу. Кроме того, энергетическая политика подвергается и влиянию танзанийских внутрирегиональных противоречий, когда политики при реализации энергетических проектов отдают предпочтение регионам, выходцами из которых они сами и являются.
6. Перечисленные проблемы тормозят развитие энергетической отрасли Танзании и ощутимо затрудняют работу в ней зарубежных инвесторов (причём не только западных), что необходимо иметь в виду и российским компаниям при оценке перспектив работы в указанной стране.

Сообщение Неоколониальные практики зарубежных государств в энергетической политике Танзании появились сначала на Энергетическая политика.